Читаем Брат за брата полностью

– Ну что, дама из полиции? Мы сейчас в допросной. Я перевидал достаточно, чтобы узнавать такие места. А дома у мамы, мне показалось, прозвучало, что ты хочешь побеседовать со мной «ради получения информации». О допросе речи не было.

Элиса не ответила. Это ведь был не вопрос.

– Вы не против, если я включу камеру?

– Против.

– Против? А почему…

– Мне кажется, это было бы довольно странно. Даже несколько смешно. В смысле – включать камеру. Потому что она уже включена.

И он снова заглянул в объектив. Улыбнулся. Бронксу. Который помнил, каково это. Понимать, что человек, которого он допрашивает, который наверняка ограбил десять банков, у которого мозги взрослого ребенка – непредсказуем. Как сильно иногда Бронксу хотелось заглянуть в его голову, понять, как оно там у Лео устроено!

Стул Элисы снова проскреб по полу, но не как до этого – теперь ножки проехались по линолеуму, женщина приблизилась к микрофону камеры, поискала красную лампочку, проверила, поняла, что камера включена. И голосом ироничным, едким признала это.

– Да, вы правы, камера включена. Технику стоило бы сказать мне об этом.

Технику.

Произнося это, Элиса посмотрела прямо в камеру. На него.

И была совершенно права. Разумеется, Бронксу следовало предупредить ее, что камера включена. Но он так увлекся, его охватило нечто вроде предвкушения. Словно перед встречей со старинным приятелем. Думаешь: постарел ли он? Появилась ли в его глазах мудрость? Насколько чопорна теперь его улыбка? Тот, кто сидит сейчас там, тот, чье лицо заполнило монитор – изменился ли он, осознал ли что-то за время, проведенное в тюрьме, или будни среди самых опасных шведских уголовников, помноженные на статус удачливого налетчика, только укрепили его представление о себе как о преступнике? Это было как встретить старого приятеля, но с существенной разницей: Бронкс надеялся, что время не изменило Лео к лучшему.

Элиса исчезла с картинки, потом появилась снова – кусочек шеи, плечо и щека, как и до этого.

Элиса пристукнула по столешнице папкой, как будто чтобы бумаги в ней легли поровнее. Совсем не для этого, подумал Бронкс. Снова стукнула, звук удара, который еще усилился в пустой комнате, попал в микрофон и через него ввинтился в ухо Бронкса. Она точно знала, куда угодит этот грохот. Бронкс понял: это демонстрация, но на всякий случай убавил громкость.

Элиса положила папку на стол, открыла, подтолкнула первый документ к допрашиваемому.

Фотография мужчины, лежащего на парковке.

Лео Дувняк (ЛД): Нет. «Балаклава» мешает.

Ни один мускул на лице не дрогнул. Ни одного бессознательного жеста.

Ни одного летучего прикосновения – пальцем к кончику носа, к виску или подбородку: так обычно касаются лица, чтобы ощутить безопасность в небезопасной ситуации. Ни секунды замешательства; взгляд направлен вверх и вправо, он конструирует ложь, вместо того чтобы быть направленным влево, что помогает рыться в реальных воспоминаниях.

А ведь он увидел сейчас фотографию убитого, с которым у него, возможно, были какие-то отношения.

Наоборот.

Лео Дувняк провел рукой по столешнице, поправил там нечто несуществующее, передвинул фигуры на невидимой доске.

Никакой реакции. Хотя на фотографии, которую они решили показать второй, была голова, лежащая на блестящей стальной подставке секционного стола. Безжизненные глаза. Рот застыл в угрюмом смертном разочаровании. Лоб с дырой: красные лепестки развернуты наружу, много фрагментов кости, пряди волос…

Д: Нет… что?

ЛД: Я не узнаю его.

Третья и последняя фотография из папки.

Элиса подтолкнула снимок, распечатка скользнула через весь стол и легла перед Лео.