Читаем Боттичелли полностью

Времени для размышлений было более чем достаточно, ибо Дантов «Рай» по-прежнему не давался ему. Постигнуть эту часть поэмы, видимо, было выше его сил. Решение так и не находилось – может быть, настроение у него было не то, что необходимо для воплощения подобного замысла. Если в терцинах поэта и скрывались какие-то аллегории, которые можно было бы изобразить средствами живописи, то он не улавливал их, а создание собственных считал невозможным. Беатриче от его усердия придать ей величие превращалась в безжизненную статую. Пытаясь передать слова Данте, что в ее присутствии он чувствовал себя ничтожеством, Сандро решил написать ее на две головы выше своего спутника, но получилась какая-то чепуха. Полной неудачей закончились и попытки показать, что Данте и Беатриче находятся не где-нибудь, а на небе: он помещал их фигуры сбоку, сверху, даже вниз головой, проводил линии, долженствующие обозначить небесные сферы, разбрасывал по полю звезды – нет, не то! Пришлось снова отложить все в ожидании счастливого озарения.

Одно бросается в глаза в этих рисунках – Данте и Беатриче одиноки в бескрайних небесных сферах. Одиноки, как он сам, хотя этого нельзя утверждать в полной мере: изредка его посещают друзья. Немного их осталось. Приходит Фабио Сеньи, который приносит из города неутешительные новости – о них не хотелось говорить, старались беседовать о другом, пытались разобраться в том, что сейчас мучило обоих, говорили о книгах, которые теперь избегали читать, дабы не впасть в грех. Не Фабио ли подал ему мысль повторить картину Апеллеса «Суд», которую описал Лукиан? Не он ли напомнил Сандро завет Альберти: восстановить картины, написанные древними, от которых сохранились только описания?

Вряд ли Сандро собирался состязаться с Апеллесом, ведь нельзя в полной мере судить о том, чего уже нет. Вероятно, его привлекло другое: осуществить замысел можно, так как никто бы не мог упрекнуть его в прославлении языческих идолов, а подтекст картины не пришлось выдумывать – это была его собственная судьба. На ней изображен восседающий на троне Судья – царь Мидас с ослиными ушами, которому античная мифология определила роль судьи в царстве мертвых. Ему что-то нашептывают в уши Невежество и Подозрение, а Клевета тащит к нему за волосы очередную свою жертву. Здесь же вьются Ненависть, Заблуждение и Обман. В стороне стоит нагая Истина, рядом с нею Раскаяние в виде отвратительной старухи. Пороки, напротив, не такие уж отталкивающие, как им полагалось бы быть – их нежные лица напоминают граций с прежних полотен Боттичелли.

Скрытый смысл очевиден: это же суд над самим Сандро! Это клевета притащила его на судилище, это невежество и подозрение обвинили его, христианина, в вероотступничестве и идолопочитании, это вокруг него увиваются ненависть, заблуждение, обман. Почему раскаяние получилось у него столь неприглядным, можно только догадываться. Нет, к Савонароле эта картина не имела никакого отношения, как и к выполнению завета Альберти – она касалась его одного. «Суд» (позже он получил название «Клевета Апеллеса») Сандро подарил Сеньи, как ни тяжело было расставаться с ним. И хотя Фабио всячески старался вручить ему деньги, он наотрез отказался от возмещения. Да и как определить стоимость этой картины? Она была не из тех, что пишут ради заработка, ценность ее не выражалась в стоимости холста и красок. Последний всплеск некогда могучей фантазии, прощание с самым дорогим, с ним самим – прежним Сандро. Предполагал ли он, что больше ничего подобного не напишет? Сеньи понял это, ведь недаром же он чаще, чем другие, встречался с Боттичелли и, если не знал, то угадывал его мысли. Здесь же, на вилле, он написал четверостишие, которое потом будет прикреплено к раме картины:

Картина была в надежных руках, в безопасности: никто не уничтожит ее, что могло бы случиться, останься она в его мастерской, никто не скажет о ней худого слова, ибо Сеньи не будет показывать ее невежественным олухам. Жаль конечно, что ее увидят немногие, но кто же выставляет свои чувства на всеобщее обозрение? Их доверяют лишь самым надежным друзьям.