Читаем Боттичелли полностью

Все лето предчувствия резкой перемены в жизни каждого флорентийца витали в воздухе. Сандро, естественно, не принадлежал к числу тех, кто был посвящен во все эти интриги, но прежнее его соприкосновение с большой политикой подсказывало, что происходит нечто серьезное. Разговоры о скором разорении Медичи побудили и его – пока не поздно – забрать все деньги, хранившиеся в их банках, и по примеру других приобрести землю и виллу у ворот города. «Вилла» – громко сказано, на самом деле он стал владельцем небольшого домика и сада, где росли отживающие свой век маслины.

Впоследствии он не пожалел об этом приобретении. В городском доме становилось все труднее работать: поздней осенью 1493 года во Флоренцию возвратился его брат Симоне, которому уже перевалило за сорок. Он действительно был в Неаполе, когда ему стало известно о смерти Джованни, которого он недолюбливал. Теперь ничто не мешало ему возвратиться к родным пенатам, тем более что это сулило неудачливому коммерсанту средства на жизнь. Поселился он в родительском доме, и, откровенно говоря, Сандро на первых порах был рад этому, так как надеялся, что брат снимет с него часть забот. Однако скоро выяснилось, что Симоне не тяготеет к такого рода занятиям. В отличие от Сандро он не был склонен копаться в своих переживаниях и какие-либо сомнения его одолевали редко. Он любил толкаться среди народа, собирать новости, узнавать, кто чем живет и чем дышит. Он быстро разобрался, что происходит в городе, и безоговорочно стал на сторону фра Джироламо. А поскольку Симоне родился не в воскресенье и соли в его голове было достаточно, он без особого труда возглавил «плакс» их прихода, а дом Сандро превратил в место их сборищ.

Слушать проповеди Савонаролы – это одно. Они могут пробудить в душе ненависть или, напротив, желание перестроить жизнь, покаяться в совершенных или мнимых грехах. Другое дело – присутствовать на шабашах его ретивых приверженцев, которые могут привести к прямо противоположному. Если то, что они проповедуют, и есть благочестие, то лучше все-таки оставаться грешником! Пляски с пением переиначенной «Вакхической песни» Лоренцо, которая теперь начиналась так: «Да здравствует Христос, король, вождь и господин, да живет он в наших сердцах!» – походили на радения бесноватых. Их бесконечные угрозы по адресу «осквернителей веры», «пленников тщеславия», «идолопоклонников» побуждали не каяться, а бежать вон из Флоренции, пока еще не поздно – пусть даже в «вертеп пороков», как теперь именовали Рим. Спорить с ними было бесполезно, как вскоре убедился Сандро. Бросалось в глаза дремучее невежество во всем, что они тем не менее с яростью отрицали; они обо всем судили понаслышке. Призывая к царству Божию, не читали даже святого Августина, не говоря о других Отцах Церкви, а из бранимых ими язычников в лучшем случае могли назвать Вергилия, поскольку слышали о нем в начальной школе. По их мнению, достаточно было того, что обо всем этом знает почитаемый ими фра Джироламо, а их дело маленькое: сокрушить нынешнюю Церковь и искоренить всю скверну.

Разве можно было говорить с ними всерьез о «Граде Божьем» Августина, о высокой философии Платона, о стихах Полициано и о поисках флорентийскими живописцами идеалов красоты? Для них существовали только листки с проповедями Савонаролы, которые регулярно вывешивались на стенах домов и церквей. Две напасти терзали «город цветов» – банды Орсини и толпы «плакс», и порой трудно было понять, кто из них несноснее. Жить в городском доме становилось не только трудно, но и опасно: что может взбрести в головы друзьям Симоне, если они вздумают покопаться в его мастерской? Благо, что она пока их не интересовала, да и брат как-то сдерживал их.

Большую часть лета Сандро провел на своей вилле, наведываясь в город лишь для того, чтобы посмотреть, не разнесли ли ревнители веры его мастерскую, и забрать кое-какие книги, рукописи и принадлежности для рисования. В тени старой маслины он предавался размышлениям о том, что сейчас происходит во Флоренции, и о том, что ушло, как он теперь понимал, безвозвратно: второй Лоренцо вряд ли появится на его веку. Что сулило ему ближайшее будущее? Ему настойчиво советовали встать на сторону Савонаролы. А разве он сам не склонялся к этому, питая веру, что фра Джироламо несет спасение? Но после того, что он увидел и услышал в своем доме, у него возникли сомнения в том, что все образуется, если горожане последуют за приором Сан-Марко. Эх, если бы не этот его «ищущий разум», насколько бы все было проще! Зачем ему надо что-то выяснять для себя? Не утверждал ли Екклесиаст, что многие знания приносят многие печали?