Читаем Боттичелли полностью

Как все-таки тягостно жить, зная, что вот он – конец света и Страшный суд! То, что он близок, говорят многие предвестия. Рассказывали, что в Апулии ночью на небе взошло сразу три солнца и были жуткие молнии и гром, а в Ареццо несколько дней в воздухе пролетали на огромных конях вооруженные всадники и слышались звуки барабанов и труб. Правда, сам он ничего подобного не видел. Над ним бегут обыкновенные облака, торопясь покинуть Флоренцию, как и многие его друзья. И они не рождают у него, как это бывало раньше, никаких образов. Просто рваные клочья, обрывки иллюзий…

Но, может быть, он просто не может видеть то, что открыто другим? Вне всякого сомнения, душу надо спасать, следует покаяться и вести безупречную жизнь. Он понимает тех, кто требует от богачей поделиться с бедными, как поступали первые христиане, он согласен, что люди должны быть равны и жить в братстве и доброжелательстве – он ведь и сам порой завидовал тем, кому позволялось недоступное ему, и тянулся к ним и за ними. Но угодно ли Богу, чтобы ради этого все оделись в рубища и питались акридами? Он с теми, кто призывает очистить Церковь, вернуть ей первоначальную суть защитницы людей и примера благочестия, изгнать из нее любостяжателей, лжецов, двуличных священнослужителей. Таким, как папа Александр, в ней, безусловно, не место. Никакие мирские страсти не должны обуревать тех, кто призван заботиться о спасении душ. Всякий намек на роскошь должен быть изгнан из храмов – но не картины, нет! Ведь даже знающие богословы считают их символами, напоминающими о вере и поучающими тому, как должен поступать христианин.

Вдали от любопытных глаз он перечитывает книги, купленные, когда он тянулся за друзьями и старался постичь мудрецов, живших до Христа. Читает придирчиво, стремясь, как его учили, понять не только явное, но и скрытое. Любой текст, любая картина содержат аллегорию – ее можно увидеть лишь разумом, глаза здесь бессильны. Платон… Сандро не видит, чтобы он, как утверждают, разрушал истинную веру. Аристотель… не он ли признан авторитетом самой Церковью? Лукиан… конечно, есть к чему придраться, но пусть об этом судят более искушенные умы. Боккаччо… разве его «Декамерон», известный каждому флорентийцу, или книги, живописующие подвиги древних мужей и дам, так уж страшны для истинной веры?

Вспоминается святой Августин, предостерегавший христиан от чтения книг язычников, которые могут поколебать нестойкие умы. Но ведь сам святой прилежно читал их, если судить по его творениям, и это не отторгло его от Бога, а привело к нему. Что-то здесь не так – не в этом, видимо, причина упадка нравов. Но в чем? Ему, конечно, не сравняться с Данте, но почему, если живописцы вводят христиан в соблазн, великий поэт воспел Джотто, почему не поместил древних языческих философов и поэтов в ад, а отвел им особое место? Поистине, многие знания приносят многие печали, потому что они ставят неразрешимые вопросы и ум изнемогает в поисках ответа на них. Блаженны нищие духом!

Конечно, он не богослов, он полагается на здравый человеческий разум, и когда громоподобный рык проповедника не повергает в трепет, многое из того, что он говорил, представляется сомнительным. В чем, собственно говоря, его, Сандро, грех? Да, в его жизни, как и у всякого флорентийца, жившего при Медичи, бывало разное, но вряд ли на Страшном суде его будут судить за Мадонн, которые он рисовал для верующих, или за украшение храмов – ведь этим он служил вере. Пусть он писал Богоматерь и святых не в тех одеяниях, как этого требует фра Джироламо, однако у него и в мыслях не было тем самым оскорбить их – просто так было принято. Но рассуждая подобным образом, оправдывая себя, он нет-нет да и ловил себя на мысли, что пытается уйти от главного – от вины за написание кумиров, языческих идолов. Этого не вычеркнешь и никаких доводов в свою защиту не приведешь. Конечно, он может сказать: идеи Платона он понимал как аллегории божественного замысла сотворения мира и взял-то из них одну-единственную – идею красоты. На большее он и не замахивался, не дерзал – ведь было сказано святому Августину: не перелить море в ничтожную ямку в песке.