Читаем Борщевик. Без пощады, без жалости. полностью

Стоя в огромной очереди, чтобы написать заявление на эвакуацию, рассматриваю информацию на стендах. Список необходимых документов, фотографии мест, куда будут доставлены дети. Все выглядит очень красиво: санаторий на берегу моря, белый песочек, бирюзовое небо; полоса спец. защиты от борщевика, фильтры, очищающие воздух от семян растений — убийц, круглосуточное дежурство отряда «белых скафандров». «Морской климат не благоприятен для развития борщевика, но чрезвычайно полезен для детского организма», — написано крупными цветными буквами.

Оказывается, экстренная эвакуация совершенно не экстренная. «Слишком много желающих. Придется подождать пару месяцев… В первую очередь сироты, инвалиды, дети депутатов», — спокойно сообщает блеклая невзрачная женщина, принимающая заявления.

— Но, как же федеральная программа? — спрашиваю я.

— А вот так — разводит она руками.

— Что же делать?

— Мужа богатого надо иметь, — бубнит кто-то из очереди.

Я иду по улице растерянная и подавленная. Еще два месяца мой ребенок будет подвергаться смертельной опасности. Я вдруг чувствую такое одиночество, такую беспомощность, что хочется сорвать защитную маску и закричать на всю улицу.

Плетусь в аптеку за новыми масками, они очень быстро изнашиваются. Но мне говорят, что масок нет, нет даже на складе. Их не оказывается ни в одной аптеке нашего района. Сегодня явно не мой день.

* * *

— Ты дома? Можно зайду на пять минут? — тараторит Петя в трубку.

— Заходи, — соглашаюсь я, наверное, слишком поспешно для приличной девушки.

«Быть спокойной и сдержанной», — твержу я про себя, но когда Петька спрашивает с порога: «Как ты?» — выливаю на него цунами информации и эмоций, рассказываю, рассказываю, все, что произошло за время нашего расставания. Накопилось.

— А ты? Как у тебя-то дела? — спохватываюсь я, наконец.

— Пришел попрощаться. Записался в «белые скафандры». Завтра еду под Орел — воевать с армией борщевика. Вот это номер! Дар речи возвращается ко мне не сразу.

Уже у двери Петя говорит: «Знаешь, Миля, ты можешь не верить, но я тебя действительно любил и люблю, видимо, до сих пор. Не хочу потерять тебя», — в его глазах поблескивают слезинки. Ничего себе!

— А насчет эвакуации, — добавляет Петя надтреснутым голосом, — постараюсь что-нибудь придумать.

* * *

Я смотрю на отходящий поезд. Дети в масках, защитных очках толпятся у окон вагона, стучат по стеклу, машут руками — рыбки в переполненном аквариуме.

Средства защиты разрешат снять только после обработки одежды и обуви специальным раствором.

Жара невыносимая. Из-под поезда настырно тянуться к платформе вездесущие борщевики. Мне кажется, я слышу пробивающийся сквозь шум движущегося состава, хруст сочных стеблей, гибнущих на рельсах. Уже через пару часов туннель, проделанный поездом в зарослях опасных растений, бесследно затянется.

Как жарко! Градусов тридцать, наверное. Изнывающие от жары провожающие трутся друг об друга вспотевшими телами. С трудом выбираюсь из толпы. Перед глазами светлая челочка Ярославы в окне вагона. Моя малышка отчаянно машет рукой, стараясь в этих движениях выразить всю свою любовь.

Я чувству, как слезы смешиваются с потом. Пот бежит тоненькими струйками под кожаной курткой, джинсами, под платком, плотно обхватывающим голову, из-за маски дышать вообще невозможно.

Я вижу ростки борщевика, вспарывающие асфальт. Медленно, но непрерывно, используя всю свою невероятную силу роста. Трещины расползаются тончайшей паутиной все дальше, все глубже, расширяясь по сотой миллиметра. Безопасная зона уменьшается с каждым днем.

Какая-то сумасшедшая на привокзальной площади, забравшись на деревянный ящик, громко кричит. Она без маски, ничем не защищена, серые патлы падают на худое бледное лицо. До меня доносится: «…кара Господня. Не от борщевика чистить нужно, от греха! Люди, покайтесь…!»

Ее крики заглушает вой скорой помощи. У метро столпились люди — очередная жертва борщевика заливает кровь равнодушный асфальт. Кто следующий? Какой-нибудь случайный прохожий, кто-нибудь из друзей, из знакомых, родных? А может быть я сама?

Дома аккуратно протираю одежду и подошвы сапог водой с уксусом: семена борщевика могут оказаться в складках одежды, на обуви. Квартира — уже не крепость.

Оглушает волна одиночества. Ни топота детских ног, ни звонкого тоненького голоска. И Петя так далеко, и уже, вроде бы, не мой.

Не знаю, какие связи он задействовал, сколько денег заплатил, но в эвакуационном детском лагере нашлось место и для Ярославы. Правда, только на две недели, а потом нужно снова заплатить крупную сумму.