Читаем Борьба за Рим полностью

Цетег отпил из стакана. Он значительно изменился с той ночи. Глубже были морщины на его лбу, мрачнее взгляд. Вообще, он не то чтобы постарел, но казался еще холоднее, беспощаднее.

— Ты знаешь ход событий до падения Рима. В ту ночь я видел его падение, Капитолий рушился, мой дом погиб. Эта картина причиняла мне большую боль, чем горящие стрелы готов и даже римлян. Когда варвар разбил статую моего предка, я от злобы и боли потерял сознание. Очнулся я на берегу Тибра, свежие струи которого и теперь оживили меня, как двадцать лет назад, когда я также лежал там, смертельно раненый. На этот раз меня спас Люций Лициний и верный мавр, каким-то чудом избежавший встречи со страшным Тейей. Варвар отбросил его к двери, но не убил. Мавр вскочил и бросился к боковой калитке, где встретил Лициния, который был оттиснут толпою на улицах и только теперь достиг моего дома. Вместе с мавром они бросились по моим кровавым следам в доме, в залу, где я был, и нашли меня в обмороке. Они завернули меня в мой плащ и, захватив с собою, спустились через окно во двор, а оттуда бросились к реке. Там было уже пусто, потому что все готы и римляне бросились тушить Капитолий. Притом Тотила строго приказал щадить всех не сражающихся, поэтому никто из попадавшихся навстречу готов и не остановил их. На берегу реки они нашли пустую рыбачью лодку, полную сетей. Они положили меня на сети и принялись обливать водою, а мой плащ умышленно бросили в реку, чтобы заставить думать, будто я утонул. Вскоре я очнулся, но в сильном бреду. В гавани Рима стоял купеческий корабль. Мои спасители внесли меня туда, а сами отправились за хлебом и вином. Один из гребцов корабля узнал меня и начал громко звать готов, желая выдать меня им. Но остальные гребцы работали когда-то на моих шанцах, я кормил их целый год. Они убили кричавшего и обещали Сифаксу сделать все возможное, чтобы спасти меня. Готы осматривали все выходившие из гавани суда. Но гребцы покрыли меня кучей зернового хлеба, Сифакса и Лициния засадили за весла и таким образом благополучно вывезли нас из гавани и доставили в Сицилию. Но я долго был еще при смерти от ран, никого не узнавал и только беспрестанно кричал: «Рим! Капитолий!» Наконец, благодаря искусству врача, а главным образом — заботливому уходу верного мавра, я выздоровел. Прежде всего я продал все свои громадные поместья.

— Как? ты продал эти чудные дачи, которые были у тебя на берегу моря?

— Все продал богачу Фурию Агалле, — ведь надо было нанять новых солдат, а без денег…

— Неужели ты снова будешь бороться? — с удивлением спросил Прокопий.

— Конечно, до последней минуты жизни. Запасшись деньгами, я отправился в страну старых своих знакомых — исаврийцев, армян и абасгов, и нанял там значительные отряды, хотя, к сожалению, Нарзес забрал почти всех к себе для борьбы с персами. Но я узнал об одном новом племени германцев, племени хотя не особенно многочисленном, но очень храбром, о лангобардах.

— Лангобарды! — вскричал Прокопий, — видел я их! Да, они храбры, но храни Бог твою Италию от них: это волки в сравнении с овцами-готами.

— Тем лучше, — мрачно ответил Цетег, — они уничтожат готов. Я послал к ним Лициния для переговоров, а сам поспешил сюда, рассчитывая при помощи императрицы склонить Юстиниана снова послать войска в Италию. Но не понимаю, что сталось с Феодорой? Мы с нею давно знакомы, с молодых лет. Она и теперь под моим влиянием. Но о войне и слышать не хотела, — занялась исключительно мыслями о постройке церквей, откуда такая перемена в ней?

— Не знаешь? Да ведь она страдает каким-то страшным недугом и только благодаря необыкновенной силе воли скрывает свои страдания, так как Юстиниан не выносит больных. Узнай он, что она больна, — он под предлогом лечения отправил бы ее на край света.