Покуда имелась таковая возможность, Марта по совету защитника, с треском проигравшего судебный процесс, подала прошение о помиловании. Высочайшее повеление хоть не сразу, но пришло. В нем смертная казнь для Марты Гинсбург заменялась ссылкой на каторжные работы «без срока». Через две недели ее перевезли в Шлиссельбург, в так называемую старую тюрьму, где она должна была провести часть срока. Какую – никто не знал. Какая же часть может быть у времени «без срока», иначе у бесконечности? Та же самая бесконечность. Ибо выпускались шлиссельбургские сидельцы только под личную подпись государя императора Александра Третьего. А подпись эта могла не появиться никогда…

Марту поместили в камеру по соседству с камерой небезызвестного Чедрина. Это был тот самый Николай Павлович Чедрин, бывший учитель и участник тайного общества «Черный передел», переведенный в Шлиссельбург из знаменитого Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Тачка, с которой он приехал прикованным из Кары в Петропавловскую крепость, уже не отягощала его рук. А ум давно уже не отягощал его голову. Потому как сходить с ума он начал в Алексеевском равелине Петропавловки. А после перевода в Трубецкой бастион напрочь лишился рассудка. Он уже не кричал жутко по ночам и не жаловался на огромных пчел, мучавших и жалящих его. Не считал себя английском лордом и Царем царей. И не требовал вмешательства в свою судьбу международной дипломатии. Он был медведем! Начиная часов с девяти-десяти Чедрин ревел и бил кулаками в гулкую дверь. Его было слышно во всей «старой» тюрьме… он даже уже не наводил жути.

Другим соседом Марты оказался еще один умалишенный, Вася Конашевич, добавивший себе еще одну фамилию: Сагайдачный. Тот самый, что вкупе с Николаем Стародворским забили насмерть ломиками начальника Петербургского охранного отделения подполковника Судейкина. Раньше, как только он сделался больным душевно, Конашевич-Сагайдачный занимался изобретениями, строительством дворцов и мостов и написанием прошений и записок на имя государя императора, едва ли не каждодневных. Теперь, будучи сумасшедшим со стажем, Конашевич начинал утро тем, что громко пел песни. Вернее, одну и ту же песню собственного сочинения, начинающуюся словами:

Далее шли следующие слова:

Следующие три куплета были еще более фривольного содержания, если не сказать, порнографического, и все это повторялось снова и снова, причем так громко и таким убедительным тоном, что в голове непроизвольно возникали картинки, иллюстрирующие текст песни.

От всего этого: рева медведя-Чедрина, гулкого эротического пения Конашевича-Сагайдачного, стонов онанирующего раз пять-шесть на дню заключенного Протопопова и нервических выкриков «Долой гнилое самодержавие!» каторжанина Похитончука волосы вставали дыбом и мороз продирал кожу – привыкнуть к этому было невозможно.

Через неделю, проведенную в одиночной камере, Марта попросила себе ножницы.

– Зачем? – спросил ее надзиратель.

– Обрезать ногти, – спокойно ответила она.

Ножницы ей дали. А когда пришли их забирать, Марта Гинсбург лежала на полу в луже крови с перерезанными в нескольких местах артериями. Дыхания и биения сердца не обнаруживалось.

Глава 13

ДВА МИЛЛИОНА НАЛИЧНЫМИ, или КАК БЫТЬ ГОТОВЫМ КО ВСЕМУ

К Бурундукову заявились всей компанией, включая Луку. Он ходил за Севой как привязанный, и к нему все уже привыкли. Надлежащие бумаги были с собой, но первый помощник управляющего банком на них даже не взглянул. Всю ночь его мучила совесть… тьфу ты, не совесть, конечно, а некое гнетущее чувство. Заключалось оно в укоре самого себя.

И как он мог так глупо продешевить? Согласиться только на десять тысяч целковых, предоставляя кредит в два миллиона?! Нет, он решительно олух. Глупец. Ведь, помимо прочего, железная дорога, после ее строительства и пуска, будет приносить прибыль ее владельцам. Прибыль пожизненную и весьма значительную. Постоянную и все время, из года в год, возрастающую! А он останется за бортом…

Этого нельзя было допустить. Тем более что подобного шанса может уже не быть в его жизни. Никогда!

Ворочался он в своей постели часов до четырех. И уснул только тогда, когда пришел к простому и точному решению. Единственно возможному, с его точки зрения. Поэтому встретил он директоров Акционерного общества без восторга, ежели не сказать, хмуро. Ведь надлежало показать этим господам всю сложность вопроса…

Бурундуков неохотно поздоровался с Долгоруковым и со всей честной компанией и снова уселся в свое кресло, всем своим видом давая понять, что вчера – это было вчера (он находился в изрядном подпитии), а сегодня – это уже сегодня (он трезв и осмыслил все разумно).

– Ты чего такой? – улыбаясь, поинтересовался Всеволод Аркадьевич. – Голова со вчерашнего болит?

– Болит, – ответил Бурундуков, – но совершенно по иному поводу.