— Я верю в необходимость, — сказал он. — Если я что-то и чувствую, то жалость к Альбо Лушини. У него был ключ к открыванию тайн Вселенной, а он об этом даже никогда не знал.

«Пожалел Эней Дидону…» — подумал я.

Снова задул ветер. Он поднимал вокруг нас снег, свистел над покрытыми снегом камнями мостовой, отлетал от кирпичных стен, отдаваясь эхом над долиной и исчезая в горах. Там он ударялся о неровные вершины и покрытые льдом сосны, и разлетался, словно пыль.

Глава 12

Я работал всю ночь, сидя за письменным столом. Учебники были выложены в ряд. Работа на доктора Ланга давала мне доступ к архиву факультета, а это означало, что я раньше кого-либо другого узнавал расписание и учебный план. Так что можно заранее купить учебники и выполнить задания по двум предстоящим курсам еще до начала семестра.

Я закончил как раз, когда первые лучи солнечного света появились над готической линией горизонта Нове Места. Они набегали на бледные, покрытые снегом здания, а потом падали на реку каскадом ярко-желтого света.

Арт крепко спал, не раздеваясь. Он раскинулся на одеяле и прикрыл лицо подушкой. Артур начал переводить книгу Малезеля. Кроме того, он много выпил, осушив пять маленьких бутылочек из бара: три — с водкой и две — с виски. Маленькие пластиковые пустые бутылочки теперь лежали у него на кровати, как миниатюрные кегли.

Я посмотрел в окно. Городской пейзаж, купающийся в первых лучах дня, казался двухмерным, словно декорацией для кинофильма, вырезанной из фанеры и покрашенной в различные оттенки серого, черного и пепельного. Я находился в Европе уже почти два дня, и, тем не менее, чувствовал себя точно таким же. Не знаю, чего ждал — откровения, каких-то мгновенных перемен в мировоззрении, драматического взросления. Я включил телевизор и посмотрел какой-то французский фильм с титрами на чешском. Кино было ужасным. Какой-то человек бегал по городу с портфелем, в него стреляли мужчины в костюмах, потом начались погони на автомобилях, крупным планом показывали секретные документы и звонящие телефоны. Я выключил на середине, потому что единственную привлекательную женщину в фильме, французскую проститутку, только что закололи ножом, и она умирала в объятиях главного приключенца.

Мне, возможно, следовало выпить. Я осмотрел бутылочки на серебряном подносе, но ни одна меня не привлекла. Наконец, я решил смешать немного джина с тоником. Джина должно быть именно немного, чтобы он на меня не подействовал — хотелось просто смочить рот. Я сделал два глотка, а потом вылил содержимое стакана в раковину.

Я наполнил ванну и представил себя каким-то римским императором. Стены были персикового цвета, покрытые капельками пара, я проводил руками по гладким мраморным колоннам, которые окружали огромную овальную ванну.

Я вообразил себя в Иерусалиме, погрузившись почти целиком. Может, позднее следует сходить в большой цирк, посмотреть какое-нибудь мрачное представление, например, христианин против льва, анатолиец — против еврея. Или сражение преступников за императорское помилование — например, карманник, работавший на рынке, против нечестного торговца, который мухлевал с весами. Трезубцы, сети, пропитанная кровью земля разбрасывается и давится пыльными сандалиями…

— Луций, приведи ко мне рабынь, — обратился я к стене.

В ответ вода капнула из крана. Я подумал, что, возможно, мне следует заказать проститутку по телефону. Мы в Восточной Европе. Сколько она тут стоит? Может, я закажу двух девочек, отдам одну Арту, или — обеих, обменяв их на Эллен. На нее надо менять двоих, так будет правильно.

Я рассмеялся вслух. Самое смешное заключалось в том, что Артур как раз мог заключить такую сделку.

Арт остался моей первой любовью. Это звучит странно? Я влюбился в него до Эллен, а дальнейшие женщины в моей жизни должны были полностью соответствовать призраку Артура Фитча. Сам он оставался неизменным и не обращал внимания ни на каких призраков. Перед глазами я видел один образ: длинный белый халат, постоянная задумчивость, словно вытатуированная на лице. Он смешивает растворы и растирает в ступке травы, спешит от одной колбы к другой с древней кулинарной книгой в руке.

Моя любовь к Арту до сих пор остается необъяснимой, поскольку оказалась глубже, чем дружба. Такое чувство я ожидал бы в браке, длящемся тридцать или сорок лет. Но все это время оказалось сжатым в один год в Абердине. Синклер Льюис писал, что для определения разницы между любовью-дружбой и романтической любовью нужно решить, что предпочтет человек: проводить время исключительно с любимым или в компании друзей. Любовь-дружба, говорил он, требует большей группы. Однако романтическая любовь ревнива и хочет только любящего и любимого, а всех остальных исключает. Если так — хотя сомнительно все, что говорит этот автор, — то я, вероятно, любил Арта в классической традиции героев поля брани и сильных императоров. И я боролся с этим парадоксом, и именно этого хотел бы Артур.