Читаем Боги Абердина полностью

В конце ноября в гости приехал старый друг Арта по средней школе. Его звали Чарли Косман. Он оказался долговязым длинноволосым аспирантом Массачусетского технологического института и собирался стать инженером. Чтобы отпраздновать его приезд, Арт организовал «бал при горящих факелах» далеко в лесу, окружающем владения доктора Кейда. Мы проводили его в полночь, присутствовали Эллен и несколько ее подруг, а заодно Чарли, Хауи, Дэн и я. Мы оделись в костюмы из соломы, травы и рваных газет, следуя указаниям Артура, изображая дикарей. Из папье-маше сделали кривые рога, а из джутовой мешочной ткани — длинные развивающиеся бороды. Арт расчистил в лесу круг и осветил участок горящими факелами. Предполагалось, что они добавят мероприятию элемент опасности. В Средние века искры от факелов иногда падали на костюмы участников празднества, и люди сами превращались в факелы.

Когда мы прибыли в круг, окруженный факелами, и увидели, как в ночном воздухе пляшут языки пламени, словно желая нас лизнуть, все тут же ушли — за исключением Чарли и Арта. Они вдвоем кричали и орали под луной. Дело как раз близилось к полнолунию.

— И так глупо ведет себя человек, который отказывается прикасаться к дверным ручкам в ресторанах, потому что боится заразиться какой-то ужасной хворью, — сказала мне Эллен по пути назад.

Однако он был склонен и к внезапной депрессии. Артур по нескольку дней оставался в своей комнате, не приходил на занятия доктора Тиндли, не присоединялся к нам за ужином, не отвечал на телефонные звонки Эллен и пьяные уговоры Хауи. До этого времени я никогда не сталкивался с депрессией, поэтому просто рассматривал поведение приятеля, как задумчивость и уход в себя — может быть, слишком изощренные и лишенные простоты. Я представлял, что так вели себя По и Милтон — это была роль гения-сумасшедшего, который отрезает себя от мира, этакого одинокого волка, Христа в пустыне, святого Даниила на столпе… Арта в спальне.

Артур завяз и в прагматизме, и в мистицизме. Он проникся их идеями, твердо верил в существование призраков и злых духов, презрительно относился к физикам и астрологам. Его злили любые заговорщики-теоретики, он помещал их в одну категорию с религиозными консерваторами, борцами за защиту окружающей среды, вегетарианцами и противниками войн.

Арт сделался заклятым врагом клуба политических активистов, существовавшего в Абердине. При любой возможности мой приятель бросал им вызов. У них имелась будка перед Гаррингер-холлом. Стояла она там все время, только работала не всегда. Напротив находился стол республиканцев, также действовавших на территории университета. Артур всегда спорил с ними во время их мероприятий в университетском дворе, например, когда они протестовали против торгового эмбарго, наложенного США на определенные страны Ближнего Востока. К ним часто присоединялся Хауи и во время различных мероприятий орал: «Да здравствует Карл Мартель!»

Я быстро понял, что ревностный, почти фанатичный поиск Артом неизведанного в большой мере объясняется влиянием профессора Кейда, а также отчаянием из-за своих собственных ограничений. Он заявлял, что придерживается учения Гурджиева, но тут было нечто большее. Артур не дотягивал до гениальности — его темперамент не допускал необходимой эмоциональной зрелости, присущей всем мировым умам. Я считаю, что он это знал, и думаю, это приводило его в ярость, а иногда в подобном состоянии Арт мог выйти за границы, которых мог достичь в нормальном состоянии.

Мы оба отличались большим трудолюбием и несгибаемой этикой при подходе к работе, но сангвиническая жестокость и свирепость Артура почти больше ничего не допускали. Если я мог закрыть книги и забыть о них, очистить голову, погуляв у пруда или поиграв с Нилом на заднем дворе, то Арт не мог отключиться. Любая проблема требовала внимания двадцать четыре часа в сутки. Арт оказывался в дурном настроении. Затем, после решения проблемы, следовал подъем. Но эти вспышки радости, словно «римская свеча», вскоре исчезали — как только появлялись новые сложности. Именно поэтому я думаю, что алхимия идеально подходила моему приятелю. Она вечно ускользает, дразнит, она плодотворна, порхает на границах видения, ее невозможно ухватить окончательно.

Особенно хорошо запомнился один ужин в начале декабря. На нем присутствовали Арт, доктор Кейд и я. На центральной электростанции Фэрвича сгорел трансформатор, мы сидели без электричества и поэтому зажгли в столовой свечи.

Голубые глаза доктора Кейда сияли в пламени свечей, он пил красное бургундское вино и говорил на свою любимую тему ограниченность интеллекта.

— Я не спорю о том, как далеко мы зашли благодаря науке и рациональному мышлению, — сказал он. — Но я предупреждаю тех, кто считает науку единственным образцом истины, как предупреждаю и религиозных фанатиков, которые слепо придерживаются веры, проповедуемой различными церквями. В конце концов, и религия, и наука — это рабы человека, они могут дать ровно столько, сколько позволят оковы.