В этот момент как раз подоспел проф. Дитрих, тоже возбужденный, с раскрасневшимся лицом. И сегодня на нем красовался вполне приличный темно-синий пиджак, и все пуговицы были на месте, и брюки тщательно отглажены, и наряд довершал яркий клетчатый галстук. И он, несколько нерешительно, начал:

— Э-э, Глэдис, то есть мисс Пириг… я слышал… я так понимаю, среди нас кинозвезда. Примите мои поздравления, мисс Монро!

Девушка улыбнулась, вернее, попыталась выдавить улыбку и пробормотала:

— Б-благодарю вас, профессор Дитрих.

Он сказал ей, что видел «Асфальтовые джунгли», что фильм показался ему «непривычно глубоким для Голливуда» и что ее игра была просто «великолепна». И мы сразу увидели, какую неловкость испытывает она от этих его слов. От сверкающего, устремленного на нее взгляда преподавателя, от его широкой заискивающей улыбки. «Глэдис Пириг» вовсе не собиралась занимать свое место в классе, ей хотелось только одного — бежать.

Словно земля дрожала у нее под ногами. Словно она опасалась, что вот-вот начнется что-то страшное, землетрясение, к примеру, и хотела убедить себя, что все в порядке. Но ведь мы находились в южной Калифорнии, тут всего можно ожидать.

Она пятилась к двери, а все мы столпились вокруг нее, старались перекричать друг друга, чтобы обратить на себя ее внимание, боролись за это ее внимание. Все — даже строгие дамы-преподавательницы. И тут тетрадка с записями по поэзии Ренессанса — то была такая толстая пухлая тетрадь — выскользнула у нее из рук и упала на пол. И кто-то из нас поднял ее и протянул ей, но протянул так, чтобы она подошла, не убегала. И тогда она с мольбой в голосе пробормотала:

— Оставьте меня в п-покое, пожалуйста. Я в-вовсе не та, кто вам н-нужен.

И все это отражалось у нее на лице! Ее прекрасное лицо выражало такую боль, мольбу, ужас, чисто женскую беспомощность и покорность. Точно такое же выражение мы увидели на нем два года спустя, в кульминационной сцене из «Ниагары», где она играла женщину по имени Роза, которую собирался задушить обезумевший от ревности муж. Но тем дождливым вечером, в ноябре 1951-го, мы были первыми, кто увидел это безумное выражение на ее лице, когда «Глэдис Пириг» пыталась убежать от нас. Даже готова была оставить нам свою тетрадь, лишь бы бежать отсюда, а все мы глазели на нее, разинув рты, и проф. Дитрих с отчаянием в голосе воскликнул:

— Мисс Монро, пожалуйста, не надо! Мы больше не будем, мы обещаем!

Но нет. Она ушла. Несколько человек бросились следом за ней к лестнице. Она вздрогнула и стрелой помчалась вниз по ступенькам. Летела, как какой-нибудь мальчишка или насмерть перепуганный зверь, и даже не обернулась.

— Мэрилин! — кричали мы ей вслед. — Мэрилин, не надо!

Вернись!

Но она не вернулась. Никогда.

Румпельштильсхен

Что означает это наваждение? Сколько оно еще продлится? Кто меня околдовал?

Нет, не Темный Принц, не даже тайный ее любовник В., который просто умолял выйти за него замуж. То был гном по имени Румпельштильсхен.

И никаких реплик, никаких подсказок. Она даже смеяться не осмеливалась. Лишь слабо возражала тихим тающим голосом:

— О, но ведь вы это не всерьез, правда, мистер Шинн?

На что тот улыбнулся — по замечанию одного голливудского острослова, улыбка у И. Э. Шинна была точь-в-точь как у Щелкунчика, если б тот умел улыбаться, — и заметил:

— Пожалуйста. Мы ведь знакомы уже достаточно долго, дорогая. Я для тебя Исаак. Не мистер Шинн. Ты меня знаешь, знаешь, какое доброе у меня сердце. И если будешь и дальше называть мистером Шинном, я превращусь в пыль и прах, как Бела Лугоши в роли графа Дракулы.

Норма Джин облизала губы и пролепетала:

— Иса-ак.

— Разве так учили тебя улыбаться самые лучшие и дорогостоящие преподаватели по актерскому мастерству? Ну-ка, попробуй еще раз.

Норма Джин рассмеялась. Ей хотелось спрятаться от пронзительного всевидящего взгляда сверкающих глазок агента.

— Исаак. Иса-ак?.. — Это скорее звучало, как мольба.

Вообще-то грозный Румпельштильсхен уже не в первый раз делал предложение Прекрасной Принцессе выйти за него замуж, но в промежутках она как-то об этом забывала. Амнезия затягивала эти эпизоды туманной утренней дымкой. Эпизодам полагалось быть романтичными, но мешала сопровождавшая их тревожная музыка. И потом у Прекрасной Принцессы и без того хлопот хватало! Каждый день был расписан буквально по часам, ей не до раздумий.