Охваченная радостью, она подошла к окну. То было высокое и узкое окно, словно дверь из ее снов. Шторы из тонкой прозрачной ткани. Обнаженная женщина стояла у окна на шестом этаже гостиницы «Уилшир». Какое облегчение, что жизнь наконец устроилась! Все решено, они поженятся. Поженятся в январе 1954-го, а в октябре 1954-го разведутся. Они будут любить друг друга искренне, но слепо и неумело; они будут делать друг другу больно. Так раненые звери в отчаянии бросаются на ближайшее живое существо, кусают его и рвут когтями. Возможно, она знала все это заранее. Возможно, вызубрила этот сценарий наизусть.

Напротив гостиницы собралась разношерстная группа самых преданных фанатов. Кого они ждали, зачем? Ведь уже почти два часа ночи. Их было человек двенадцать-пятнадцать, в основном мужчины. Двое или трое – неопределенного пола. Мимолетное движение в окне шестого этажа вывело их из ступора. Блондинка-Актриса с детским любопытством всматривалась в их напряженные лица, и они казались одновременно знакомыми и незнакомыми, как лица, которые видишь во сне. А сам сон кажется чужим сном, и ты путешествуешь по нему, зачарованный и беспомощный, словно младенец на руках у матери. Куда мать, туда и ты. Выбора нет.

Блондинка-Актриса увидела высокого тучного альбиноса, она приметила его еще рано вечером, когда стояла на открытой трибуне возле грауманского кинотеатра. На продолговатой голове его была вязаная шапочка, на лице – благоговейный восторг. Рядом с ним стоял коротышка, похожий на пожарный гидрант, с молодым безбородым лицом и бегающими глазками за стеклами очков. На уровне груди он держал какой-то ценный предмет – может, камеру со вспышкой? Долговязая женщина с тяжелой челюстью, с костлявыми руками и тонкими ногами в ковбойских сапогах, в джинсах и шляпе с обвисшими полями; в руках у нее была пухлая матерчатая сумка, а в сумке, наверное, пожитки. (Может, эта женщина – Флис? Но ведь Флис умерла.) У всех этих людей были альбомы для автографов в пластиковых обложках и фотоаппараты. Словно не веря своим глазам, все как по команде двинулись вперед. Задрали голову, уставились на окно шестого этажа, где Блондинка-Актриса сдвинула прозрачную занавеску. «Мэрилин! Мэрилин!» Одни замахали ей руками, другие судорожно защелкали дешевыми фотоаппаратами. Молодой человек поднял камеру со вспышкой повыше, над головой.

Но что толку от фотоаппаратов в такой темноте и на таком расстоянии? И что видели фотографы? Обнаженную женщину, спокойную, белокожую, неподвижную, как статуя? Платиновые волосы растрепаны после любовных утех. Влажный приоткрытый рот. Губы, которые не спутать ни с чьими другими губами. Бледная грудь, темные соски. Соски, как глаза. Темная расщелина между бедрами. «Мэрилин!»

Так удалось пережить эту долгую ночь.

После свадьбы: монтаж

Она изучала пантомиму: торжество тела над духом, природный «разум» тела. Занималась йогой: училась контролировать дыхание. Читала «Автобиографию йогина». Читала «Дорогу дзен» и «Книгу дао» и записывала в дневник: Теперь я новая личность в новой жизни! Каждый день моей жизни – самый счастливый. Она сочиняла стихи в стиле хайку и дзен:

(Хотя в те дни она не слишком страдала бессонницей. Вернее, в те ночи.) Самостоятельно занималась игрой на пианино. Долгие часы, замечтавшись, просиживала у маленького белого пианино. Она перекупила «Стейнвей» у Клайва Пирса, починила, настроила и перевезла к себе домой. Правда, пианино уже нельзя было назвать белым, оно приобрело оттенок слоновой кости. Тональность получалась или диезной, или бемольной – в зависимости от того, какие нажимать клавиши. Мистер Пирс был прав: она никогда не играла «Für Elise» Бетховена и ни за что не научится – во всяком случае, так, как нужно исполнять «Für Elise». Но ей все равно нравилось сидеть за пианино, осторожно нажимая на клавиши, пробегая пальцами от дискантовых нот до басов. Если она слишком энергично нажимала на басы, ей слышался бархатный мужской баритон, доносящийся словно из глубины вод. В дисканте баритону вторило женское сопрано. Ты говорила мне, что у тебя ребенок. Ты говорила мне, что у тебя будет ребенок. И слова Глэдис, от которых Норма Джин всякий раз вздрагивала: Никаких удочерений до тех пор, пока я жива!