Читаем Бледный король полностью

В мотеле Амарилло девочке сняли собственный запертый номер вне слышимости. Вешалки со стержня в шкафу не снимались. Голова куклы с помадой от розового мелка смотрела телевизор. Девочка часто мечтала о кошке или другом маленьком питомце, чтобы кормить и утешать, поглаживая его по голове. Мать боялась крылатых насекомых и носила с собой баллончики спрея. Перцовый баллончик на цепочке, растаявшая косметика, портсигар/зажигалка из кожзама в сумочке с красными блестками внахлестку, которую девочка раздобыла в Грин-Вэлли на Рождество, всего лишь с маленькой прорехой у дна, где она вынула напильником электронную метку, и в которой вынесла тот самый лиф, что теперь был на девочке, с вышитыми розовыми сердечками забором на уровне груди.

Еще в пикапе пахло испорченной едой и было окно без ручки, которое водитель поднимал и опускал щипцами. Приклеенная на козырек открытка провозглашала, что парикмахерши трудятся, пока не будет торчать. С одной стороны у него не хватало зубов; бардачок был заперт. В тридцать у матери на лице начали слабо проступать линии плана второго лица, которое ей уготовила жизнь и которое, боялась она, окажется лицом ее матери, и во время заключения в Юниверсити-Сити она сидела, поджав колени к груди и покачиваясь, и царапала себя, стремясь нарушить план лица. Зернистая фотография матери матери в переднике, в возрасте девочки, лежала свернутой в голове куклы вместе с обмылками и тремя библиотечными карточками на ее имя. Во второй прокладке круглого вместилища – ее дневник. И одинокий снимок матери в детстве, на улице, под зимней моросью в стольких куртках и шапках, что она казалась родственницей баллона с пропаном. Электрифицированный дом вдали и круг растаявшего снега у его основания, и мать за спиной маленькой матери поддерживает ее в вертикальном положении; у девочки был круп и такой жар, что она боялась не выжить, а ее мать поняла, что если ребенок умрет, то ей не останется на память фотографий, и тогда она закутала дочку и отправила на снег ждать, пока сама выпрашивала соседскую «Лэнд Камеру», чтобы ее девочка не была забыта после смерти. Фотография перекосилась от долгого складывания, на снегу не виднелись отпечатки следов, детский рот был широко открыт, а глаза смотрели снизу вверх на мужчину с фотоаппаратом, веря, что это правильно, что вот так и проходит нормальная жизнь. Первую треть нового дневника девочки занимали планы на бабушку, усовершенствованные с возрастом и накопленными познаниями.

За рулем сидела мать, а не мужчина, когда она проснулась под шорох гравия в Канзасе. Стоянка грузовиков удалялась, а по дороге за ними бежало что-то вертикальное и размахивало шляпой. Девочка спросила, где они, но не о мужчине, который все три штата проехал, не снимая с ляжки матери преступную руку, что разглядывалась в щель между сиденьями рядом с так же стиснутой головой куклы и чье отделение, и долгий полет привиделись в том же сне, чьей частью поначалу казались рывок с места и шум. Дочери теперь было тринадцать, и она выглядела на них. Глаза матери становились отрешенными и полузакрытыми в обществе мужчин; теперь, в Канзасе, она корчила рожи в зеркало заднего вида и жевала жвачку. «Давай там оттуда вперед, впредь впереди едь, че ты там». Жвачка пахла корицей, а из ее сложенной фольги можно было сделать отмычку для бардачка, если сложить на конце пилки.

Перед стоянкой «Портейлс», под солнцем чеканного золота, девочка, лежа в зыбком полусне на тесной задней полке, пострадала от мужчины, подтянувшегося за руль пикапа, сложившего руку бесчувственной клешней и запустившего ее через подголовник сжать ее личную сиську, задушить сиську, с глазами бледными и непохотливыми, пока она притворялась мертвой и глядела, не моргая, мимо, его дыхание слышное, а кепка цвета хаки – вонючая, он лапал сиську с как будто бы рассеянной бесстрастностью, сбежав только от цокота каблуков на стоянке. Все равно большой прогресс, по сравнению с Сезаром в прошлом году, который работал на покраске придорожных знаков, ходил с вечными зелеными крупицами в порах лица и рук и требовал у матери и девочки никогда не закрывать дверь туалета, чем бы они там ни занимались, его, в свою очередь, превзошел хьюстонский район складов и выпотрошенных лофтов, где мать и дочь на два месяца отяготил «Мюррей Блейд», полупрофессиональный сварщик, чей нож в пружинных ножнах на предплечье закрывал татуировку этого же ножа между двумя бесхозными синими грудями, набухавшими, если сжимать кулак, что сварщика забавляло. Мужчины с кожаными жилетками и норовом, нежные по пьяни так, что мурашки по коже бегают.

Шоссе 54 на восток не было федеральным, и порывы от встречных фур били по пикапу и его модулю, вынуждая мать бороться с рысканьем. Все окна – опущены из-за застоявшегося запаха мужчины. Неименуемая вещь в бардачке, который мать велела закрыть, чтобы не видеть. Карточка с анекдотом чертила в обратном потоке воздуха завитки и растворилась в блеске оставшейся позади дороги.