Однако за долгое время своего заключения Губерт невольно изучил все подробности тюремной жизни и распорядок дня. Он заметил, что дневной надзиратель, разнеся заключенным скудный ужин в шесть часов вечера, тотчас же уходил, тогда как сменяющий его ночной надзиратель появлялся в коридоре не раньше девяти часов. Если бы кому-нибудь из заключенных удалось в течение этих трех часов выйти из своей камеры, то он мог бы беспрепятственно добраться до самых ворот тюрьмы.

Значит, первым делом надо найти средство – каким-то образом отпереть дверь камеры.

Это было далеко не легкой задачей, но жажда свободы придала Губерту силы и обострила его изобретательность.

По случаю холодного времени в камере установили маленькую печку, которую он каждое утро сам и топил, для чего тюремщик выдал ему небольшую кочергу. Эту-то кочергу Губерт и задумал превратить в ключ.

Пользуясь ночным временем, когда тюремщик спал в конце коридора, Губерт постепенно заточил кочергу на ржавом чугуне печки таким образом, что она приняла форму отмычки. Он попробовал отпереть дверь, и к величайшей его радости большой дверной замок без особых усилий поддался ему. Тогда Губерт спрятал свой инструмент за печку и стал с нетерпением ожидать приближения вечера.

Намеченный час наконец настал. Дневной надзиратель ушел. Тюремный коридор опустел на целых три часа.

Взяв кусок мела, Губерт написал на столе, как на грифельной доске: «Прощайте! Я невиновен и, с Божьей помощью, возвращаю себе свободу».

С сильно бьющимся сердцем отпер он дверь и вышел в коридор, тускло освещенный редкими лампами.

Во время судебного разбирательства Губерта часто водили из тюрьмы в здание суда и обратно, поэтому он хорошо знал коридоры, соединяющие оба здания. Если ему суждено выбраться отсюда, то только через здание суда, которое никем не охраняется, не считая часового у входа.

Никем не замеченный, Губерт прошел по тюремному коридору, спустился по лестнице в просторный вестибюль здания суда. Дверь на улицу, судя по всему, была не заперта, часовой прохаживался взад и вперед. Улучив минуту, когда тот свернул за угол коридора, Губерт осторожно выскользнул на улицу. Снег, лежавший толстым слоем на тротуаре, заглушил его шаги, и когда часовой повернул назад, беглец уже растворился во мраке.

Свернув в боковую улицу, Губерт остановился и с облегчением перевел дух. Свободен! Наконец-то он свободен! Не медля ни секунды, он быстрым шагом направился по дороге в Варбург.

Не было еще и девяти вечера, когда он достиг своего дома. Полное запустение царило там, потому что в доме никто не жил с того времени, как мать и София последовали за ним в город.

Первым делом нужно переодеться. Не мог же он двигаться дальше в одежде арестанта. И так уже было чудом, что его никто не заметил и не задержал в городе.

Кроме того, он решил забрать хранившиеся в старом комоде деньги – его личные сбережения, нажитые честным трудом.

В комнатах все оставалось в таком виде, как тогда, в последний день, когда его увезли в полицейской карете. Он зажег свечу и, отыскав свои ключи, отпер один из ящиков комода. Деньги были на месте, все шестьсот талеров. Он отсчитал четыреста и сунул в карман, остальные положил обратно в комод.

Затем Губерт взял лист бумаги и написал:

«Я, Губерт Бухгардт, взял сегодня из комода четыреста талеров из принадлежащих мне денег, остальная же сумма, равно как и все принадлежавшие мне вещи, должны перейти моей больной сестре, такова моя воля. Прощайте! Я совершил побег, потому что не намерен и дальше страдать безвинно».

Расписался, поставил число и положил бумагу на видное место на комоде.

Подойдя к платяному шкафу, он вынул из него свою праздничную черную пару и переоделся, сверху надел теплое пальто, взял шапку и, таким образом, оказался полностью снаряженным в дальнюю дорогу. Свое тюремное платье он повесил в шкаф, снова запер его, а ключ положил на записку.

Последним взглядом окинул родное гнездо, где прошла вся его жизнь, и мысленно простился с домом.

Время бежало быстро. Надо было спешить. Он вышел из дома, прикрыв за собой дверь, и направился в сторону двух снежных сугробов, под которыми находились могилы его отца и матери. Одна могила старая, просевшая, другая – совсем свежая, но снег одинаково припорошил обе. Губерт помолился на могилах и, бросив последний взгляд на осиротевший дом, быстро пошел прочь и скоро растворился во мраке.

Рано утром, когда тюремный надзиратель вошел в камеру Губерта, та была пуста. Надзиратель прочел оставленную на столе надпись и поднял тревогу. Явился начальник тюрьмы. Обыскали все здание, но тщетно – арестант бежал. О происшествии доложили властям, организовали погоню и повсеместный розыск.

Когда произвели обыск в доме лесничего, то нашли записку, выражавшую его волю. По следам было видно, что беглец простился с могилами своих родителей. Дальше следы вели в лес, затем к торной дороге, где и терялись под свежевыпавшим снегом.

XXXIV. ДОРА

– Что прикажете, сударыня? – спросил директор больницы для умалишенных, когда графиня Варбург вошла в его кабинет.