Читаем Блаженные полностью

Впоследствии я узнала, что он сдался без боя — лишь мямлил, что невиновен, и изумленно смотрел туда, где недавно стояла я. У него словно почву из-под ног выбили. Магия его слов меркла в сравнении с новым чудом. Еще бы, я ведь как в воздухе растворилась. «Чудо! — вскричал кто-то. — Случилось чудо! Святая Мария Морская в трудный час явилась к детям своим. Точь-в-точь как в древних преданиях!»

Сожженное молнией дерево тоже вызвало толки о чуде. Говорят, в честь святой Марии Морской возвели часовенку, мраморную Марию вернули на материк, а у большой часовни стоит новая Русалка, очень похожая на прежнюю. Русалка уже слывет целительницей, из самого Парижа приезжают поклониться месту, где она явилась шестидесяти с лишним смертным.

Епископ Эврё охотно подтвердил рассказ о святой, а Лемерля назвал самозванцем, клеветником, мошенником. Чудесное появление лилии, символа Девы Марии, на плече обвиняемого сочли исчерпывающим доказательством того, что святая явилась по воле Божией и что Лемерль — посланник диавола. Оторопелого и безвольного, его отдали мирскому суду.

Лемерля мне немного жаль. Прежде я его ненавидела, но с тех пор узнала получше и если не простила, то хотя бы поняла. Говорят, его увезли в Ренн, на допрос к местному судье. Я ездила в Ренн, видела арестантскую, где держали Лемерля, и листовки-извещения о его аресте на дверях. Предстоящую казнь расписали с садистскими подробностями, под стать казни Равальяка, убийцы короля, и я мигом почуяла мстительную волю епископа.

Епископ с племянницей вернулись в родовое гнездо Арно, что в Монтобане. Судя по всему, Изабелла пожелала жить скромно, вдали от побережья, и снова присоединилась к монашескому ордену, на сей раз в качестве простой сестры. Надеюсь, ее научат ладить с собой и окружающими.

Самому епископу пришлось труднее. Эврё твердил, что к признанию в нашей часовне его склонили угрозами, но оправиться от последствий не сумел. Поползли слухи о его трусости, двери закрывались, друзья отворачивались. Разве тут до честолюбивых замыслов? Поговаривали, что он, якобы по причине слабого здоровья, решил удалиться на покой, в монастырь, где настоятелем некогда был его ныне покойный брат.

Сама я покинула монастырь в тот же день. Задерживаться опасалась: вдруг арестуют, да и в свете последних событий домом я его больше не считала. Вот я и ускакала на добром коне Лемерля, захватив деньги и провиант, которые нашла в переметных сумках.

Флер ждала меня в условленном месте. Сиротку она больше не напоминала, может, мне это лишь пригрезилось? По гати мы скакали во весь опор, подгоняемые приливом, и через три часа были в Порнике.

Вряд ли меня искали чересчур рьяно. Козел отпущения у епископа уже имелся, да и зачем ему лишняя молва о позоре Изабеллы? Думаю, побег мой устраивал его больше огласки, тем паче нас уже разделял пролив и отправить погоню он мог лишь через одиннадцать часов.

Странствия с Лемерлем научили меня осторожности. Я продала его коня, как много лет назад продала мула Джордано, и купила повозку и мула. Денег хватало, мы с Флер жили очень неплохо — провизию закупали на рынках, но, опасаясь соглядатаев епископа, ездили малыми дорогами. Близ Перпиньяна мы прибились к цыганам, и те, услышав мою историю, приняли нас как родных. Мы скитались с ними почти три месяца, пока не встретили итальянских актеров, которые взяли в труппу нас обеих.

С тех пор мы колесим по южной провинции. Все итальянское снова в моде, а значит, и комедия дель арте. Я выступаю в маске и не боюсь, что во мне узнают Крылатую. Мы с Флер счастливы среди новых друзей — Фиорилло, который играет Скарамуша, и Доменико, который играет Арлекина. Флер бьет в барабан и танцует, а я снова представляюсь скромницей — играю Изабеллу. Именно эту роль получила, надо же! Само имя заставляет плакать и смеяться, и я не знаю, грустно мне или весело. Маска прячет и улыбку, и слезы, а Бельтрам — он у нас главный — говорит, что такой проникновенной Изабеллы в жизни не видал.

Иногда я спрашиваю себя, не пора ли жить иначе. Минувшей зимой такие мысли приходили постоянно… Дощатый пол повозки не самый надежный на свете, а о своем клочке земли я мечтаю и в нынешнюю счастливую пору. Флер нужен дом. Пусть небольшой, в деревне, и печь, и утки, и коза, и огород… Видно, жизнь в монастыре отбила у меня тягу к странствиям, либо просто зима не за горами. Сбережения свои я подсчитываю не из алчности. Я обещаю себе, что к холодам будут у нас и дом, и печь… Флер бьет в барабан и хохочет.