Наверное, это сон. Нет, живые картины, целая серия, каждую по несколько раз озаряет молния. Эйле поскальзывается. Переступает на качающейся веревке. Срывается. Раскидывает руки, точно обнимая тьму. Громовой раскат. Такого гулкого я в жизни не слыхал, неужто молния в колокольню ударила? Несколько секунд в кромешном мраке. Треск — это оборвалась веревка.

Пора бежать, пока на меня никто не смотрит. Не могу, я должен ее увидеть. Дверь сторожит сестра Антуана. Выражение ее лица не сулит ничего хорошего, но она слишком неповоротлива, чтобы меня задержать. Один мой взгляд — Антуана на меня наступает. Смотрит угрожающе, и я вспоминаю силу ее красных ручищ. Но Антуана только женщина. Что она сделает, даже если бросится на меня?

Сестры толпятся, каждой нужно увидеть искореженное тело. Сейчас начнется суматоха, и я улизну. Сестра Виржини смотрит на меня и сжимает кулачки. Сестра Томазина щурится. Я делаю еще один шаг к двери, а сестры клохчут, как перепуганные куры, даже посторониться ума не хватает. Мой внезапный страх — самая настоящая глупость. Нелепо бояться, что они попробуют меня остановить, разве домашние гуси на лису нападут?

Но что-то не заладилось. Почему монашки не смотрят на искореженное тело? Почему ко мне поворачиваются? Еще у цистерцианцев я усвоил: гуси весьма опасны, если их раздразнить. Сейчас они преграждают мне путь, щиплются, досаждают своей вонью, своими упреками… Я прорываюсь к двери, но сестра Антуана поднимает кулак и замахивается для удара, от которого я увернулся бы играючи-шутя. Только я… потрясен и сражен наповал. Я спотыкаюсь прежде, чем ее удар достигает цели. Что за дьявольщина?! Я на коленях, загривок сильно гудит, но еще сильнее мое изумление.

Тела на полу нет!

Еще удар.

Башня пуста.

56. 7 сентября 1611. Бродячий театр Иоанна Постника

Не всем воспоминаниям суждено померкнуть. Теплая погожая осень, славный городок, но часть меня до сих пор мокнет под дождем в монастырской часовне. Часть моей души не то умерла там, не то воскресла — сама не знаю. Я в чудеса не верила, а в тот день узрела нечто, изменившее меня, пусть несильно, зато навсегда. Возможно, в тот день меня защитила святая Мария Морская. Сейчас, целый год спустя, я почти в это верю.

Веревка уходила из-под ног. Наверное, мне мышцу свело, или натяжение совсем ослабло, или гнилые подмости не выдержали. На миг я совершенно спокойно застыла во всполохе молнии, точно муха в янтаре. В последнем отчаянном порыве потянулась за пустотой, в голове была одна-единственная мысль: «Почему я не птица?» Растопыренные пальцы цеплялись за воздух.

Тут прямо перед носом что-то мелькнуло — эфемерная паутинка, нет, веревка! Чудо, самое настоящее чудо! Я едва не упустила ее, в последний миг сообразив: надо ловить. Правой рукой не получилось, но координация сработала, я крепко схватила веревку левой и закачалась в воздухе. «Не верю! Не верю!» — эхом раздавалось в моем сознании, но тут я увидела бледное личико. Да, вон оно, из прорехи в крыше выглядывает. Взгляд серьезный, губы шевелятся, хотят мне что-то сказать. Я все поняла.

Перетта не бросила меня. Небось вскарабкалась по подмостям, которые оставили работники, и в брешь наблюдала за жутким спектаклем. Я подтянула себя наверх — умение лазать по канату, подобно танцам на проволоке, быстро не потеряешь — и заползла на скользкую крышу.

Без сил я лежала на мокрой дранке, а Перетта обнимала меня и радостно ухала. Под нами слышался шум, далекий и непонятный, как шелест прибоя. Кажется, я ненадолго потеряла сознание, с головой погрузилась в дождевую влагу и терпкий запах моря. Больше мне не летать, Эйле навсегда простилась с публикой…

Перетта решительно меня растолкала. Я разлепила веки и увидела целую пантомиму: «конь» — жестом показала Перетта, «скорее», потом жест, всегда означавший Флер. Еще раз — Флер, конь, скорее. Я села, голова сильно кружилась. Маленькая дикарка была права: чем бы ни закончилась драма Лемерля, мне задерживаться не следовало. Сестра Августа тоже попрощалась со зрителями, и, по большому счету, я об этом не жалела.

Перетта за руку потащила меня вниз, к стремянке, которая стояла у крутого ската крыши футах в пятнадцати от нас. Высоты Перетта не боялась, по мокрой крыше лезла с кошачьим проворством, ловко удержалась на водосточном желобе, пропуская меня. Дождь хлестал по лицу, стучал по голове, гром гремел так, словно скалы рушились, неподалеку молния ударила в дерево, которое теперь озаряло округу кровавым сиянием. Казалось, наступил конец света, а мы с Переттой хохотали как безумные. Мы радовались силе грозы, моему спасению и с удовольствием представляли, какую взбучку устроят Лемерлю разъяренные монахини…