Читаем Биохакер полностью

Тезей встал со стула и, подойдя к окну, прижался горящим лбом к прохладному стеклу. Шум в голове нарастал, в нем уже пробивались отдельные мелодии. Надо будет вколоть антидот, как только убедится, что омний на коже нет…

– Ликаон принес Зевсу в жертву своего маленького сына, – проговорил он сквозь стиснутые зубы. – И накормил бога человеческим мясом. За это он был превращен в волка…

– Пф-фа! – презрительно фыркнул Хантер.

Охотник валялся на кровати, закинув руки за голову, и, задрав ногу, с преувеличенным вниманием разглядывал свой сапог из желтой телячьей кожи – словно ничего интересней в мире не было.

– Вам смешно, Хантер?

Голоса прорывались сквозь течение мыслей, раздирая в клочки сознание.

Охотник обернулся к нему. То ли из-за отраженного света фонарика, то ли из-за того, что в голове все поплыло от боли, но Тезею показалось, что глаза человека сверкнули красным, как у зверя.

– Нет, Димитри, мне не смешно. Во-первых, я не люблю, когда приносят в жертву младенцев. Во-вторых, хорош тот бог, который сначала жрет человеческое мясо, а потом наказывает тех, кто старался ему угодить. В-третьих, я в курсе про волка, но к чему прикрывать голую жопу пижонскими кличками? «Царь аркадский Ликаон» – это, конечно, звучит получше, чем «вельдовый торчок»…

Первая мысль Тезея была: «Какой еще волк?»

Вторая: «Откуда он знает про аркадского царя, ведь я не говорил…»

А вместо третьей мысли в голове взорвался разноголосый, оглушительный хор чужих жизней.

…Дмитрий хлопал глазами, как сова на свету. Отчасти он и чувствовал себя совой, притом рухнувшей с ветки башкой вниз. Оказывается, после того, как ты пролежал несколько недель в стеклянном боксе, прикрученный к койке, внешний мир отрезвляет не хуже, чем удар дубинкой по темечку. Даже голоса в голове примолкли. Под деревьями лежал снег. Черная протоптанная тропинка вилась между серо-бурыми стволами. С белесого неба каркали вороны. Впереди, за зарослями вербы и ивняка, за сухими прибрежными камышами катилась еще не замерзшая река. Пахло снегом. До этого Дмитрий не знал, что у снега есть запах, – но после стерильности бокса запахи атаковали его.

К примеру, Вечерский, шагавший рядом и придерживавший его под локоть – не дай бог, подопытный свалится с непривычки, головку о камень расшибет, – так вот, Вечерский пах чем-то мускусным, пряным, а еще по́том, а еще элитным мужским парфюмом, странно сплетавшимся с мускусной струей. А еще зверем. От земли пахло снегом и укрытой под снегом раскисшей листвой. От реки пахло водой и тиной. И ко всему примешивался назойливый, кислый запах дрожжей. Дмитрий завертел головой. Вечерский крепче сжал пальцы у него на локте и усмехнулся, когда его подопечный точно определил направление.

Между последними деревьями и зарослями камыша у реки лежала узкая полоска луга. По весне ее затапливало паводком, а сейчас из-под снега торчали высокие сухие стебли борщевиков и пастушьей сумки. Дрожжевая вонь ударила по ноздрям. А в голове, сметая все остальные мелодии, грянул торжественный и строгий хорал. Красота и строгость этой музыки, похожей на мелодический рев органа, никак не сочеталась с уродливой ямищей посреди луга. В этой яме с ржавыми краями кипело серо-зеленое месиво, то же самое, что Дмитрий видел в легких несчастной лаборантки, только без красно-черных кровяных сгустков.

Он чуть не упал – удержали пальцы Вечерского, клещами сжавшие локоть. Обернувшись, он беззвучно прокричал: «Как?»

«Вороны, – холодно прозвучало в ответ. – Вороны, собаки, кошки, мыши и крысы. Но главным образом, конечно, вороны. Они клевали зараженные трупы. А потом разлетались по окрестностям и дохли, и падали в снег, давая начало вот этому».

Вечерский дернул подбородком в сторону ямы. Дмитрию стало страшно, как не было еще никогда, даже после суматошного звонка из больницы или на вскрытии в морге. Его не пугала так даже собственная смерть – до того, что хотелось развернуться и сломя голову побежать к реке, прыгнуть в воду и грести что было сил на другой берег. Но он испугался не ямы и не того, что сулила наполнявшая ее серо-зеленая масса. Он боялся следующих слов Вечерского. И эти слова пришли, неизбежные и неумолимые.

«Вы рассказали мне о том, что случилось в госпитале. Вы думаете, что заставили тех людей умереть».

Дмитрий передернулся, как лошадь, ужаленная слепнем.

«В госпитале к тому моменту остались уже только умирающие, так что можете себя особенно не винить – они и так были обречены. Но мне лично во всей этой истории интересны два аспекта…»

Органная фуга в голове звучала все громче, все настойчивей. Он боролся с желанием сжать руками виски.