Читаем Биография между строк полностью

Тогда-то Антон предложил, пока Виталик в лагере, уйти в отпуск, пожить в его комнате, и по возможности немедленно одолеть ЗАГС и расписаться… Противостояние длилось неделю, а уж потом её разыскал Николай Петрович. Извиняясь за сына, он попросил считать инцидент исчерпанным и поинтересовался, когда вернется внучек из Бронниц? Они с бабушкой соскучились. Откуда Н.П. узнал, где обитает невестка? Он на дух не переносил сплетен. Но, черт возьми, ведь старики не виноваты! …Ира потом общалась только с ним и изредка, по необходимости, со свекровью Софьей Михайловной. И вот все нити оборвались с покойным.

На ширь проспекта обрушился ливень. Машина перешла на черепаший ход. В кабине духота, стёкла запотели. Зелёная лампочка приёмника подмигивает, словно хочет успокоить:

«Прощенья, прощенья, прощенья проси не у меня».

Доехать бы поскорей!

Наконец, вывернули на Садовое кольцо и погрузились в темноту. Антон как-то утверждал, что ночью, когда контуры послевоенных громад у реки сливаются с темнеющим небом, Таганская площадь начинает походить на центр провинциального Егорьевска. И только, если запрокинуть голову, увидишь не обнимающий тебя звёздный купол, а греющие огоньки московских окон, и за ними всполох огней и пронзающий облака шпиль сталинской высотки. Туда, на Вшивую горку вела полутёмная улица. А в одном из домов под островерхой черепичной крышей, на самой его верхотуре застыла девушка в проёме окна. И юноша у телефонной будки под тополями, высматривающий её в ночь-полночь…

Антон – фантазёр и всё перепутал. В том 66-ом он иногда оставался ночевать на Народной у однокурсника. А Ира с Константином обитали с его родителями в Котельничском переулке. Н.П., в прошлом военный хирург, уже занимал высокий пост в Лефортовском госпитале. Из давних далей всплыла фотография покойного свёкра в военной форме с кубиками в петлицах. Хорошее открытое лицо с уловимым мальчишеским взглядом….

В 41-ом, отправив жену с трехмесячным сыном в эвакуацию, он двинулся на фронт и до лета 45-го по медсанбатам да военным госпиталям. Как и что там было – списала война, только, вернувшись уже полковником и получив назначение в столицу, Н.П. выписал к себе семью. Костя, единственный сын, пошёл по стопам отца – в медики. Мать считала, его ждёт блестящая карьера. Но с нейрохирургией, о которой он мечтал, не получилось. Какие чувства одолевали Н.П., когда после ординатуры судьба разрулила так, что сына занесло в городскую больницу? – Он дал событиям течь своим чередом. А вскоре случилось то, что и должно было случиться: молодой хирург и студентка познакомились на ночном дежурстве. Оба взахлёб читали печатавшуюся тогда повесть «Мысли и сердце», восторгались Амосовым и Клодом Бернаром и, незаметно для себя, увлеклись друг другом. В пику супруге, мельтешащей в поисках достойной партии для сына, будущий свёкор сразу одобрил выбор Кости. Возможно, что-то несбывшееся в военной молодости сыграло не последнюю роль.

И вот похороны, едва ли не второго отца родного… Всполохами молний в просвете туннеля, воспоминания будоражили оцепеневшее сознание Иры, зачёркивая друг друга.

Судьба её родителей сложилась куда проще и прозаичнее. Капитан разведроты, тяжёлораненый на излёте войны, очнувшись, увидел лицо сестрички из медсанбата. Оказалось, руки-ноги целы, правда осколок в лёгком, что ж, до свадьбы заживёт, однако возвращаться-то куда? И Надя, поставив его на ноги, отвезла к себе в Москву, в Кожухово, и родила ему двух дочек: Ира – старшая. Детство в рабочем бараке с ларями и корытами, общей уборной и кухней в конце длинного дощатого коридора. И только вначале 60-х – небольшая «хрущоба».

В год, когда познакомились с Костей, впервые широко отмечалось 20-летие Победы. Окинув их «хоромы» недоумённым взглядом, Н.П. махнул «боевые сто грамм» и заметил:

– В вас на передовой стреляли, и ножи совали, а мы в медсанбате, в белых халатиках, лишь раны зашивали, чтоб снова в пекло отправить. Я, здоровый мужик, а за войну ни разу личным оружием не воспользовался. Так иногда презирал себя за это…

Заметив, что дождь закончился, Ирина всмотрелась в ветровое стекло. Лежавшая впереди Таганская площадь, выглядела умытой барышней. Но небо над высоткой опять наливалось свинцом.

«Интересно, как теперь Софья Михайловна существовать будет, – вздохнулось напоследок. – Просуществовала, ни дня не проработав, за мужем как за каменной стеной. Всю жизнь надуманные болезни да комиссионки – высокородную даму изображала»…