Читаем Биг-Сур полностью

Вот тебе и новый день, и полностью новая ситуация, Коди всегда так, прямо целая новая вселенная – вдруг мы оказываемся вдвоем, впервые за Бог знает сколько лет, быстро шагаем по дорожке к воротам, и он хитро косится на меня потирая руки, как будто приготовил еще сюрприз, самый главный: «Как ты уже догадался, дружище, у меня с собой ПОСЛЕДНИЙ, самый что ни на есть распоследний но самый что ни на есть отличнейший из всех туго забитых улетнейших убойнейших суперкосяков на свете, и сейчас мы его с тобой взорвем, почему я и сказал чтоб ты пока не брал вино, вино от нас не убежит, будем пить вино, плясать и хохотать, – и он раскуривает косяк, приговаривая: – Давай теперь не торопиться особо, погуляем с тобой не спеша как прежде, вспомним как бывало гуляли по выходным, когда на железке служили, помнишь на углу Третьей и Таунсенд, какой там был закат совершенно пурпурный, прямо над крестом миссии. Давай потихонечку полегонечку полюбуемся на эту клевую долину» – и мы пыхаем, но как всегда трава поселяет в мозгах параноидальные сомнения, и мы молча топаем к машине, действительно богатого виноградного цвета, новехонький сверкающий джипстер со всеми прибамбасами, и все наше золотое воссоединение выливается в Кодину лекцию о том почему эта машина такая лапочка (технические детали), он даже прикрикивает на меня пока я вожусь с замком: «Весь день тут что ли ждать, хо-хо-хо!»

Но дело, наверное, не в травяной паранойе, хотя с другой стороны кто его знает – Я-то давно уже траву не курю, у меня от нее тараканы – Но вот мы не спеша подъезжаем к дому, Эвелин с Пэтовской женой спелись и ведут женские беседы, а мы с МакЛиром и Коди сидим за столом планируя экскурсии к морю с детьми.

Нам с Эвелин тоже годами не удается поговорить. О прежние времена когда мы засиживались с ней допоздна у камина в разговорах о Коди, о его душе, Коди то, Коди се, аж слышно было как звенит имя Коди под крышами всей Америки, от берега до берега, это Кодины женщины говорят о нем, произнося его имя с какой-то болью и вместе с тем с пронзительным девичьим восторгом: «Коди должен научиться контролировать свою непомерную энергию» и Коди «всегда умудряется превратить свою маленькую беленькую ложь в большую и черную», и как сказал Ирвин Гарден, бабы всегда ведут трансконтинентальные телефонные беседы о его Кодином члене (вполне возможно).

Ибо он всегда чрезвычайно стремился к полностью исчерпывающим отношениям со своими женщинами, вплоть до сплетения в единую осьминогую путаницу душ, и слез, и минетов, и гостиничных номеров, и беготни из машины в машину, из двери в дверь, и грандиозных полночных скандалов, о этот псих, когда-нибудь на его могиле начертают: «Он Жил, Он Потел» – Никогда наполовину, все или ничего – Хотя я же говорю, последнее время он как-то поутих, после свински несправедливого приговора и отсидки мир наконец-то слегка прискучил ему, и в тех случаях когда прежде пустился бы в громоздкое разъяснение своих мыслей ради блага всех присутствующих, попутно надевая носки и приводя в порядок бумаги перед уходом, теперь он лишь устало пожмет плечами – Иезуит при исполнении – Впрочем я вспоминаю один безумный момент в хижине очень типичный для Коди, такой сложносочиненный и разноплановый, со множеством нюансов, как будто вся Вселенная одновременно взорвалась наружу и внутрь: заходит ангелическая дочурка Пэта и протягивает мне чрезвычайно крохотный цветочек («Это, – говорит, – тебе») (малышка почему-то решила что мне необходим цветочек, а может мама ее надоумила, чтоб значит очаровать меня), а в этот момент Коди яростно втолковывает своему сыну Тиму: «Левая рука никогда не должна знать что делает правая», а у меня никак не получается взять этот невероятно малюсенький цветок, слишком уж он мал, неосязаем и почти не виден, только такая маленькая девочка могла его найти, и я поднимаю глаза на Коди который втюхивает все это Тиму и отчасти чтобы произвести впечатление на Эвелин говорю: «Левая рука, конечно, не должна знать, что делает правая, но эта правая даже цветок взять не в состоянии» – И Коди только мельком взглядывает: «Ага, ага».