Читаем Биение сердец полностью

Он ей не нравился, девушка не знала за что можно было зацепиться в этом, как ей казалось, персонаже мультфильма, кроме тонкого ума. Между тем профессор был перспективен, имел полезные связи, знакомых, как говорят, в министерстве, ездил на хорошем автомобиле и, конечно, не был женат не только потому, что провёл всю молодость за книгами и диссертацией, накопив прослойки жира, затуманившие мужские прелести в виде пресса и подтянутой грудной мускулатуры, но и потому, что при разговоре пришепётывал и неконтролируемо брызгал слюной, пах едким потом, отрицая при этом существование дезодорантов, и даже в самых незначительных деталях беспощадно демонстрировал свою катастрофическую неопытность романтического общения с женщинами. При этом он цитировал великих поэтов и философов, подавал руку, открывал двери, двигал стул и знал ещё множество статей этикета, чем выгодно отличался от пошлых, грубых и неотёсанных студентов-сверстников Амали. Но не только это странным образом притягивало девушку. Она не подозревала, что в ней созревал некий байроновский герой с декларацией протеста обыденности. Угрюмый Чайльд-Гарольд пробудился в ней и требовал пуститься в неизведанные дали духовных островов, покрытых тоскливыми туманами. Она не представляла себе ясно эти образы, но если бы в тот момент кто-нибудь подсказал ей открыть известную книгу, то она вряд ли смогла бы оторваться, хотя многое оставалось бы для неё до конца не понятным. Как раз профессор и создавал в её душе различные маячки, которые бросали луч света в ночи её депрессии, упоминая о различных писателях и их книгах, которые могут ей помочь разобраться в собственной душе, и она с порывистой надеждой шла на их свет. Её не просто раздражала глупость и плоскость самцов с накаченными мышцами, они продолжали её притягивать своей мощью, ей хотелось бросить вызов предсказуемости завтрашнего дня. В блеске глаз скульптора Северо Амали, вероятно, заметила нечто из тех дней, загадочного Байрона, которого она так до сих пор и не открыла для себя, как тайную обитель, куда стремится сметенный дух в желании слиться со своей стихией.

Когда профессор деликатно просил девушку задержаться после лекции, вытирая при этом беленьким платочком в уголках рта, она покорно соглашалась. С благодарностью принимала похвалу и слушала стихи классиков, перемежающиеся с сочинениями самого профессора, о чём он скромно умалчивал. Нельзя сказать, что Амали заставляла себя принимать знаки внимания – ей приятна была мысль, что изысканные слова и поэзия адресованы только ей, она чувствовала себя аристократкой, думала, что достаточно умна и проницательна, чтобы оценить всю глубину чувств профессора. Она ощущала на себе его липкий вожделеющий взгляд, догадывалась, как каждую лекцию он мысленно раздевает её, как ложиться на её гладкую чистую кожу его горячее дыхание, и, как не смеют его дрожащие губы коснуться её, как он боится красоты, боится, что его отопнут, погонят прочь. И многие дни его вожделеющие взгляды всюду тенями ложились на её следы.