Нас обгоняет колонна дизельных грузовиков, испускающих смрадные выхлопные газы. Мой внутренний диалог продолжается. «Ты же обещал!» – бормочу я так громко, что папа оборачивается и смотрит на меня с тревогой. Закрыв глаза, я притворяюсь спящим, вспоминая, как ее тело подходило к моему, и круговорот мыслей у меня в голове не утихает. «Ну посмотри на себя, Достоевский несчастный! Ты же только что отчитывал собственного отца за то, что он покрывал Юлины выходки. А ведь если б Мальвина не уезжала, сам бы устроил такую выходку – о-го-го! Значит, замечаешь соломинку в чужих глазах? А сам? Ах, как же ты бурно сопротивлялся, когда она тебя целовала у скамейки? И чем это отличается от развлечений Юли и Алана на балконе, спрашивается?»

«Но она же сама начала!»

«А отказаться, значит, было слабо́?»

Ответить мне нечего.

<p>Часть третья</p><p>Двадцать восьмой троллейбус</p>

<p>35</p>

Осень. Бесконечное лето, юг, Кордон, Мальвина, поварихи и красавицы – все это позади. Я вернулся в имперскую столицу, к нормальному существованию, где я не безрассудный искатель приключений, жаждущий получить уроки житейской мудрости от реальных людей, а прилежный старшеклассник. Я пытаюсь акклиматизироваться и наверстать упущенное в этой своей основной жизни и слушаю папин магнитофон – чудо техники под названием «Весна». Знаменитый поэт и певец, или на языке империи, бард, играет на гитаре и поет мою любимую балладу, ту самую, которой я пытался очаровать работниц общепита. Это ему мои родители кланялись на Черном море. Я пытаюсь усвоить чистый тембр барда, чтобы потом подражать ему в кругу друзей на дне рождения Пети.

В девятом классе все сходят с ума по бардам. Они навсегда вытеснили из нашего сознания все летние поп-хиты. Исчезла песня «У синего моря» – если не навсегда, то, по крайней мере, до следующего лета, до которого еще вечность. Только один вездесущий осенний шлягер, благодаря своей заразительной мелодии и несмотря на умопомрачительно тупые слова, умудряется успешно соперничать с бардами.

Сколько бы мы ни смеялись над дикими словами, мы все равно продолжаем мурлыкать навязчивую мелодию. И тем не менее барды со своими балладами – главное увлеченность сезона. В этом году все вдруг слушают магнитофонные записи бардов и поют их песни, подыгрывая на гитарах. Поскольку барды не санкционированы империей, слушать их баллады – это удовольствие почти подпольное. Барды опасны для образа империи, считающей себя могучим государством. Их песни не публикуются и не продаются в магазинах грампластинок, зато бесконечно и дерзко перезаписываются на пиратские ленты.

Выбор правильного барда очень важен для моей юношеской репутации. Большинство моих сверстников слушают русского барда с наждачным голосом, который звучит как Жак Брель в интенсивном режиме. В самую первую неделю сентября я слушаю его песни у Сережи. Песни русского барда рассказывают о скалолазании, быстро разгорающихся близких отношениях с женщинами из рабочего класса (в состоянии крайнего опьянения, доходящего до полной потери сознания), а также о скачках на необъезженных конях по краю пропасти.

У русского барда выдающийся вперед подбородок, а нос выглядит сломанным. Родившись в скромной семье, он поднялся до положения артиста в левоцентристском театре, санкционированном властями империи, женился на французской актрисе и стал живой легендой. Его хитрое искусство прославляет наш национальный экстремальный спорт – легендарное русское пьянство, и потому песни барда считаются безвредными и парадоксально лестными. Таким образом, массы предпочитают слушать русского барда, часто находясь в состоянии крайнего опьянения, доходящего до полной потери сознания. В отличие от Сережи, я не принадлежу ни к массам, ни к славянам. Следовательно, русский Жан Брель не производит на меня особого впечатления, несмотря даже на частичную потерю сознания от двух знойных русских красавиц на Кордоне.