А отпускники с ящика, поющие вразнобой, допив до дна свои поллитры и засорив ими заповедник? Разве я их увижу в будущем мире моих мечтаний, в тесном кругу суперзвезд и усатых бардов? Нет, коварным толстопузым нет места среди благородных людей и знаменитостей, быстро решаю я, словно я отмечал свой липовый день рождения на Черном море, и знаю из личного опыта какие благородные великие. С поварихами из Дома творчества я никогда не встречался, однако точно знаю, что они должны быть куда стройнее и привлекательнее толстушек из Кордона. Правда, в Доме творчества я не встретил ни одной красавицы уровня ослепительной, но мне просто не повезло. Видел же я там прекрасную полячку с бархатным голосом, похожую на Милен Демонжо!

Кусочки пазла «Уроки житейской мудрости» начинают складываться в единое целое. Кордон для меня был репетицией. Я пил, целовался, пару раз выглядел идиотом. Теперь я знаю, как нужно жить. Буду учиться на круглые пятерки, поступлю в институт, получу броню от армии. Никогда не стану ни отдыхающим на Кордоне, ни владельцем сборно-щитового домика. Никогда не стану корчиться на прокрустовом ложе «интеллигентного инженера», куда втискивают меня родители, а стану выдающимся человеком. А если повезет, и если я буду каким-нибудь суперотличником то, может быть, даже стану знаменитостью.

<p>34</p>

Я представляю себя за столом в ресторане Дома творчества между красавицей ослепительной и польским изданием Милен. Мы выглядим идеально. С противоположной стороны зала нам одобрительно кивает Мальвина (без детей и с распущенными кудрями). Доев яйца всмятку и сбросив с колен накрахмаленные салфетки, мы выходим на улицу. Спускаясь по широким бежевым ступеням под руку со своими прекрасными спутницами, я замечаю, что снизу на нас смотрят повариха с шиньоном и толстопузый, она – умиротворенно, а он – с нескрываемой завистью.

Разработав и зрительно представив свой Генеральный План На Будущее, я немного успокаиваюсь. Папа о моем прозрении не ведает. Он в таком восторге от новой машины и самого процесса вождения, что больше не расположен к сердечной близости со своим единственным сыном. Ну и ладно. Меня тоже не тянет к задушевным беседам. Недавние события на Кордоне надо обсуждать не с родителями, а на лестничной клетке с одноклассниками.

Теперь до меня доходит, почему подобные разговоры (например, когда в них участвуют мои родители во время еженедельной игры в карты с гостями) так строго разделяются по половому признаку. Я бы никогда не смог рассказать Наде и ее подружкам ни про моей поварихи косметику, на вкус напоминающую мел, ни про ее приторные духи на розовом масле, ни про красавицу ослепительную, ни про Мальвину, ни про многое другое. Это все для ребят.

Вот им я как бы ненароком и похвастаюсь, как за две недели встречался с тремя женщинами, которые от меня вот просто сходили с ума, с двумя из них по-взрослому целовался, а с третьей не стал связываться из-за недостатков ее характера. Я даже объясню им, как целоваться по-взрослому, если спросят. Чуть-чуть приукрашенные, эти рассказы только подкрепят мой статус эксперта (основанный на рассказах о Валерии и бесстрашной искательнице приключений в детском саду).

Правда, перед тем, как отправиться к друзьям на лестничную клетку (и перед тем, как посвятить остаток жизни осуществлению Генерального Плана), мне требуется принять одно важное решение. Надо ли мне писать письма Мальвине? Об этом я размышляю всю дорогу домой, не обращая внимания на уже знакомые заоконные пейзажи. Обещав написать, я, скорее всего, соврал, хотя мы с ней и установили, что я хороший человек. Бросив взгляд на папу, я решаю, что с ним сейчас заводить разговор на эту тему не стоит, и представляю себе реакцию мамы. «Держись своих! Она же гойка!» – раздается ее воображаемый голос, в течение недели заглушавшийся Мишкиными поллитрами и моими собственными гормонами. «Попробуй хоть однажды ей написать, и… и я с тобой навсегда перестану разговаривать!»

Вряд ли маму будет волновать возраст Мальвины, ее семейное положение или количество детей. Это все мелочи по сравнению с возможной фашистской оккупацией… «Даже и не думай писать этой шлюшке, и ешь, наконец, свою курицу!»

Да, с этими фантазиями я, похоже, перебрал.

Я переползаю на заднее сиденье и ложусь, чтобы лучше соображать. «Дурак ты! Хочешь завязать роман? И, заметь, не курортный – эту верную возможность ты прошляпил! – а настоящий». Я смотрю из окна в темнеющее небо. Какой смысл писать матери троих детей и жене какого-то безымянного ревнивого Арона… или старшего брата Вовки? Зачем мне строить из себя князя Мышкина?