Все еще глядя на меня, красавица внезапно перемещает ноги и застенчиво добавляет: «Вы сегодня пойдете на прощальные танцы, ребята?» Ее слова действуют на меня как разрыв гранаты. Шрапнель пронзает мне живот, вызывая тошноту, заставляя колотиться сердце и парализуя легкие. Все, что угодно, лишь бы пойти! «Я не Витя, – говорю я себе, кивая. – Я могу держать себя в руках. Ты получил пятерку с плюсом на экзамене с работницей общепита. У тебя теперь отличная репутация!»

Толстопузый и обе красавицы явно довольны моим молчаливым согласием. Теперь очередь моего брата. «А ты придешь?» – спрашивает Мишку та красавица, которая вертлявая и ошеломительная, изображая свою версию загадочной улыбки и поправляя купальник. Пораженный Мишка соглашается, а на губах у толстопузого появляется ухмылка.

<p>30</p>

Для большинства отдыхающих наступил последний вечер: наутро они уже разъезжаются. На танцплощадке яблоку негде упасть. Два динамика изрыгают эстрадные хиты – то совсем свежие, то десятилетней давности. Оборудование прескверное, музыка словно звучит с безнадежно заигранной пластинки. Впрочем, песни вполне узнаваемы, и при первых звуках недавних хитов танцующая публика принимается подпевать. Танцы начинаются, разумеется, главным шлягером сезона.

Правда, знакомый голос певицы кажется уже не бархатным, а скорее прорезиненным.

Приходя на танцы, мы с Мишкой обычно начинаем как зрители: глазеем да болтаем в сторонке, вычисляя, какие из среднего возраста девушек (уже давно закончивших школу) начнут затаскивать нас на танцплощадку. Сегодня мы этого не хотим; у нас другие планы, мы пришли как званые гости, практически на свидание. В честь этого Мишка облачен в свежую белую рубашку и черные брюки, а я – в голубой свитер.

Две красавицы и толстопузые начальнички еще не прибыли. Очаровательные работницы общепита тоже отсутствуют. А вот миниатюрная рыжая хохотушка тут как тут. Странно. Обычно она слишком занята своими тремя мальчишками. Вид у нее праздничный: тут и накрашенное личико, и бежевое платьице в голубой цветочек, и зачесанные волосы (обычно непослушные), аккуратно перевязанные ленточкой. Стоило нам с Мишкой появиться, как она сразу волочит нас на танцплощадку.

Песня про Черное море закончилась, и мы с рыженькой танцуем медленный танец. Я на взводе: только что пережив встречу с обладательницей русого шиньона и предвкушая свидание с ослепительной и неожиданно доступной красавицей, я прижимаюсь к партнерше куда ближе, чем положено с женщиной в два раза старше меня. Безмужняя мать выглядит счастливой и взволнованной. Я тоже взволнован, в том числе от ожидания встречи с другой. Мишка наблюдает за нами. Когда танец завершается, я на мгновение покидаю упорядоченные временно кудряшки и, будучи в радостном настроении (без всякого спиртного – а как же иначе, ведь папа уже вернулся и стоит где-то недалеко!) притаскиваю к ним своего братца, а сам танцую с какой-то ее толстенькой подружкой, которая тоже скоро уедет. Отдых заканчивается, и, словно пионеры в последний день лагерной смены, отпускники охвачены легкой грустью. Впрочем, у этой грусти есть и чисто химическая причина: по дороге из нашего домика я заметил две пустые поллитровые бутылки, валяющиеся у тропинки.

А! Новая песня в ритме твиста, новомодной западной чумы, заставляющей забывать о чопорности! В сельских провинциях империи о нем только наслышаны, а мы с Мишкой почему-то считаемся знатоками, и нас просят показать дикие движения этого упадочного танца. Негритянская шевелюра Мишки с космической скоростью перемещается по всей танцплощадке, а я остаюсь на месте, в кружке воодушевленных учеников и учениц. Большинство из них – женщины средних лет с золотыми зубами, но я все равно польщен.

Веселье вроде бы продолжается, но к нему начинает примешиваться тревога: ни двух красавиц, ни их толстопузых дружков в наличии не имеется. Зря мы с Мишкой нервно озираемся: уже ясно, что красавицы так и не появятся. А поскольку это последний вечер, мы, скорее всего, никогда их больше не увидим. Одним словом, нас продинамили.

Толстокожий Мишка не слишком расстраивается, а со мной другая история. Мне все труднее и труднее довольствоваться золотозубыми матронами. «Хорошо же ты поиграл в дурака сегодня утром у речки… Дурак играет в дурака», – анализирую я, продолжая извиваться в твисте с обладательницей всего одного золотого зуба, как у Антонины Вениаминовны… Темные мысли затуманивают мне голову и извиваться становится труднее. Я хуже дурака. Я идиот!