Рейнхольд вскидывает на него грустные глаза: «Вот как, ты это знаешь?» Франц спокойно выдерживает его взгляд, не дает омрачить свою радость, пускай себе тот кой-что заметит, ему только на пользу пойдет, если он убедится, что другие не так-то легко поддаются ему. «Да, вот и Мекк может тебе подтвердить, что у нас есть кой-какой опыт, и на него мы и полагаемся. А затем, что касается водки; Рейнхольд, если ты научишься пить водку, то мы отпразднуем это событие, вот здесь, за мой счет – я плачу за всю музыку». Рейнхольд все еще глядит на Франца, гордо выпятившего грудь, и на маленького Мекка, с любопытством наблюдающего за ними. Наконец Рейнхольд опускает глаза и как будто что-то ищет в чашке: «Тебе, вероятно, хотелось бы довести меня своим лечением до того, чтоб я женился?» – «Твое здоровье, Рейнхольд, да здравствуют молодожены, пятью пять – двадцать пять, выпил рюмку – лей опять, спой с нами, Рейнхольд, подтягивай, лиха беда начало, да без него конца бы не бывало».

Рота – стой! Ряды – вздвой! Правое плечо вперед, шагом – марш! Рейнхольд отрывает взор от кофейной чашки. Пумс, тот, который с красной, жирной физиономией, стоит возле него, что-то шепчет, Рейнхольд пожимает плечами. Тогда Пумс дует сквозь густой табачный дым и весело каркает: «Я вас уже как-то спрашивал, Биберкопф, как мне быть с вами, вы все еще хотите бегать с бумажным товаром? Сколько же вы на этом зарабатываете? Два пфеннига с экземпляра, пять пфеннигов в час, а?» И начинается у них торг с переторжкою, чтобы, значит, Франц взял тележку с овощами или фруктами, а Пумс будет доставлять товар, заработок, говорят, блестящий. Но Францу хочется и не хочется, вся эта Пумсова компания ему совсем не по душе, с этими молодцами держи ухо востро, а то как раз надуют. Заика Рейнхольд молчит себе в своем уголке, ничего не говорит. А когда Франц спрашивает его, что он на это скажет, то замечает, что Рейнхольд все время не сводил с него глаз и только сейчас опустил их в чашку. «Ну, как твое мнение, Рейнхольд?» – «Что ж, я ведь тоже с ними работаю», – говорит он, заикаясь. А когда и Мекк говорит, почему бы не попробовать, Франц, то Франц заявляет, что подумает, что не хочет сказать ни да ни нет, а завтра или послезавтра придет сюда же и договорится с Пумсом, как быть с товаром, как его получать, как рассчитываться и какой район для него самый подходящий.

И вот все уже ушли, пивная почти пуста, Пумс ушел, Мекк и Биберкопф ушли, и только у стойки стоит какой-то трамвайный служащий и беседует с хозяином о вычетах из жалованья, которые больно уж велики. А заика Рейнхольд все еще торчит на своем месте. Перед ним три пустые бутылки шипучего лимонада, недопитый стакан и кофейная чашка. Почему он не уходит домой? Дома спит Труда-блондинка. Он о чем-то думает, размышляет. Наконец встает и проходит, волоча ноги, по пивной, шерстяные носки свисают у него за борт. Совсем больным выглядит этот человек, изжелта-бледный, с зияющими линиями вокруг рта, со страшными поперечными складками на лбу. Он приносит себе еще чашку кофе и еще одну бутылку лимонада.

Проклят человек, говорит Иеремия, который надеется на человека и плоть делает своею опорою и у которого сердце удаляется от Господа. Он будет как вереск в пустыне, и не увидит, когда придет доброе, и поселится в местах знойных в степи, на земле бесплодной, необитаемой. Благословен человек, который надеется на Господа и которого упование – Господь. Ибо он будет как дерево, посаженное при водах и пускающее корни свои у потока; не знает оно, когда приходит зной: лист его зелен, и во время засухи оно не боится и не перестает приносить плод. Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?[454]

Воды в густом, дремучем лесу[455], страшные, черные воды, вы раскинулись так безмолвно. Так страшно спокойно раскинулись вы. Не шелохнется ваша поверхность, когда буря бушует в лесу, когда гнутся высокие сосны, рвутся меж их ветвями тонкие паутинки и подымается вокруг треск и стон. Вы же раскинулись внизу, в котловине, вы, черные воды, и валятся сучья.

Ветер разрывает лес на клочки, но буре до вас не достать. На дне вашем нет драконов; миновали времена мамонтов, и нет ничего, что могло бы испугать человека, гниют в вас растения, и лениво шевелятся рыбы и улитки. Больше – ничего. Но хотя бы и так, хотя только воды вы, все же до жути страшны вы, черные, грозно спокойные воды.

Воскресенье, 8 апреля 1928 года[456]

«Уж не снег ли собирается, неужели все еще раз станет белым в апреле месяце?» Франц Биберкопф сидел у окна в своей маленькой комнате, опершись левой рукой на подоконник и подперев другой голову. Это было в воскресенье, после обеда, в комнате было тепло, уютно. Цилли истопила печку еще до обеда и спала теперь с котенком на кровати. «Неужели в самом деле снег? Погода совсем серая. Что ж, не худо бы».