Читаем Берлин-Александерплац полностью

Рейнхольд ничего не откладывал в долгий ящик — вот и с этим делом в два счета покончил. Этот молодчик не любит канителиться. Вы ведь помните, как он тогда с Францем разделался? В несколько дней понял, какую игру тот ведет против него, и сразу принял решительные меры.

Как-то вечером Рейнхольд отправился на Моцштрассе и видит — на всех столбах расклеены объявления о выдаче вознаграждения за поимку убийц Эмилии Парзунке. Тут он и говорит себе — надо так подстроить, чтоб попасться с липовым документом, ну, скажем, выхватить сумочку на улице или что-нибудь в таком роде. Когда грозит опасность — надежней места, чем тюрьма, не найдешь. Сказано — сделано, только перестарался немного, уж очень он здорово заехал в рожу дамочке, у которой сумку выхватил. Ну, не беда, лишь бы поскорей убраться со сцены. В полиции у него извлекли из кармана документы на имя Морошкевича, известного в Польше вора-карманника, и — пожалуйте в Моабит. Так и не заметили в полицейпрезидиуме, что за гусь лапчатый к ним попал; что ж, оно и понятно, парень еще ни разу не сидел, а всех разыскиваемых преступников разве упомнишь? Слушание его дела в суде прошло незаметно, вел он себя так же тихо, скромно, как и в полиции. Однако суд все же принял во внимание отягчающие обстоятельства: обвиняемый рецидивист, разыскиваемый польскими властями, и вдобавок — экая наглость! — осмелился промышлять в аристократической части города, набросился ни с того ни с сего на приличную даму, зверски избил ее и вырвал из рук сумочку. Неслыханно! Мы, слава богу, не в Польше, а вы думали, это вам так и сойдет! Решили его примерно наказать — дали ему четыре года со строгой изоляцией, лишением прав на пять лет, отдачей после отбытия наказания под надзор полиции, и т. д. и т. п.

— Кастет конфискован и приобщается к делу, судебные издержки возлагаются на осужденного, объявляется перерыв на десять минут, жарко, здесь топят слишком сильно, надо открыть окно, подсудимый, что вы имеете еще заявить?

Рейнхольд, конечно, ничего не имеет заявить — право просить о пересмотре приговора за ним сохраняется, и он очень доволен таким оборотом дела, бояться ему больше нечего. А два дня спустя все уже кончено, все, все позади, мы вне опасности! Паршивое, конечно, было дело с Мицци и этим ослом Биберкопфом, но пока все идет к лучшему. Вот и слава богу, аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!

Вот ведь как получилось; и в тот момент, когда забрали Франца и повезли его в сыскное, настоящий убийца, Рейнхольд, уже сидел в Бранденбургской тюрьме, никто о нем и не вспоминал, позабыт он, позаброшен; так бы его и не разыскали, даже если бы весь мир перевернули вверх дном. Что до него, то никакие угрызения совести его не мучили, и была бы его воля, сидел бы он там и поныне, а то и сбежал бы где-нибудь в пути, при пересылке в другую тюрьму.

Но так уж устроено все на белом свете, что оправдываются самые идиотские пословицы: сидит человек и думает, ну, теперь все в порядке, ан нет — что-нибудь да случится! Как это говорят — человек предполагает, а бог располагает, или — сколько вору ни воровать, а кнута не миновать.

Вот я вам сейчас и расскажу, каким образом Рейнхольда все же обнаружили и как ему в конце концов пришлось пройти свой скорбный путь. Ну, а если это вас не интересует, можете пропустить две-три страницы. Все, что рассказано в книге "Берлин — Александерплац" о судьбе Франца Биберкопфа, происходило на самом деле, и книгу эту надо перечесть два-три раза и хорошенько запомнить описанные в ней события, тогда правда их станет для вас наглядной и осязаемой. Но Рейнхольд уже сыграл свою роль. И только потому, что он олицетворяет беспощадную силу, которую ничто в мире не может изменить, я намерен показать его вам в последней жестокой схватке. Он остается твердокаменным и непреклонным до конца. Стоит, как скала, там, где Франц Биберкопф былинкой стелется по земле или, говоря точнее, изменяет свою природу словно элемент, подвергнутый действию определенных лучей.

Легко сказать: все мы — люди, все — человеки. Если есть бог, то он различает нас не только по нашим хорошим или дурным качествам, — у каждого из нас своя натура, своя жизнь, и все мы не похожи друг на друга ни по характеру, ни по происхождению, ни по нашим стремлениям… Так-то! Ну, а теперь послушайте о том, как кончил Рейнхольд.

* * *