– Конечно! И тебе бы стоило. Можешь петь в церкви, сколько захочешь, но не тешь себя несбыточными иллюзиями.

* * *

Гвидо провел четыре дня в кукурузном поле, от скуки повторяя в уме оперные арии, гаммы и упражнения по сольфеджио, которым его научил священник, пока наконец двое мужчин не явились, чтобы отвести юношу в партизанский отряд. Он оказался вместе с еще тремя призывниками в чьем-то подвале недалеко от Сермиде, где проводил целые дни в бездействии. Ничего не происходило. Наконец однажды вечером партизаны взяли его с собой на вылазку.

– Сегодня идем за продуктами, – объявили они.

– Куда?

– Ну уж точно не в городскую лавку, – засмеялись те.

Они выдвинулись вчетвером. Стоял поздний вечер, люди сидели по домам.

Гвидо и партизаны пошли через поля до района Сермиде под названием Капосотто. Когда вдали показался богатый дом с желтыми стенами и башенками с двух сторон, все закрыли лица платками. У каждого была винтовка или пистолет.

– Только мое оружие заряжено, и никто не должен применять силу, – предупредил самый старший. – Понятно? Берем еду, благодарим и уходим.

Остальные молча кивнули.

Около входа они наткнулись на дочь испольщика, работавшего в имении, и ее жениха.

– Откройте дверь и идите в дом. В дом, быстро! – прикрикнули на них.

Перепуганная парочка покорилась указаниям. Войдя в дом, партизаны захлопнули дверь ударом ноги и пошли на кухню. Там обнаружились родители девушки и их младшие дети.

– Не бойтесь, нам нужно только пополнить запасы, – объявил старший.

Гвидо оказался рядом с девушкой, которую они только что втолкнули в дом, и не мог не заметить, что она невероятно привлекательна: огромные глаза, кудрявые волосы, четко очерченные губы. Взгляд юноши невольно остановился на трех маленьких шрамиках у нее на лбу. «Наверняка болела ветрянкой», – подумал он. У Гвидо и у самого была парочка таких на шее. Испольщик не двигался с места, лицо стало белее мела.

– Но у нас здесь ничего нет. Хозяин увозит все в Мантую, – промямлил он.

– Но свинья-то у вас есть.

– Да какая свинья! Из-за войны она умерла, не успев вырасти.

Мужчина попытался было зажечь сигарету, но руки дрожали слишком сильно, и он никак не мог довести дело до конца.

– Не говори ерунды, ее видели у вас во дворе два дня назад, – сказал Гвидо, зажигая для него спичку.

– Клянусь, она умерла! – воскликнул тот, выпучив глаза.

Испольщик врал. В этот момент свинья была с их тринадцатилетним сыном, которого отец часом ранее послал во двор приглядывать за старшей сестрой и ее женихом. Скрывшись в тени дома, мальчик вовремя заметил приближение четырех мужчин с закрытыми лицами и сразу понял, что им нужно. Как только партизаны вошли в дом, он кинулся отвязывать свинью. Теперь сын испольщика тащил ее на веревке в сторону виноградника и молил Бога, чтобы та не начала хрюкать.

Первая вылазка Гвидо в роли партизана закончилась неудачей. Они так и вернулись с пустыми руками.

Юноша оставался в подвале в Сермиде еще неделю, пока наконец за ним и другими тремя призывниками не приехал грузовик. Ребят отвезли на холмы севернее Брешии, где располагался батальон Гарибальдийских бригад, в котором им предстояло сражаться. Впрочем, там Гвидо тоже пробыл недолго: через несколько дней кто-то донес на партизан, и всю группу арестовали фашисты. Они оказались в тюрьме Брешии, в камерах для политзаключенных.

<p>1944</p>

Блохи, готовые ринуться вперед, бились о стенки перевернутых стаканов.

– Если я выиграю, дадите мне две пачки «Национали»[15], а если проиграю, я буду отдавать вам весь мой хлеб эту неделю, – пообещал Гвидо.

Мужчина, сидевший напротив, внимательно посмотрел на него из-под полуопущенных век: этот парень отлично знает, что ему из дома присылают хороший хлеб, но и правда не раздумывая отдаст свой паек, несмотря на то что сам мучается от голода.

Во время последней бомбежки в восточном крыле, отведенном под политических преступников, двери послетали с петель, и никто не пришел их чинить, разломанные створки так и валялись на полу. С того дня заключенные могли свободно ходить из камеры в камеру, и именно так Гвидо подружился со своим соседом – профессором средних лет.

– Некогда им чинить двери, более серьезных забот хватает. Республика Сало доживает последние дни! – говорил тот.

Однако бомбы продолжали падать, и воспоминания о последнем авианалете все еще преследовали узников. В тот день все они сжались на полу, закрыв головы руками, и лежали замерев, с пересохшими губами, в тягостном ожидании, что от очередного снаряда тюрьма взлетит на воздух. Потом взрыв – трясутся стены, крошатся кирпичи, повсюду разлетаются осколки стекла. В заключенных летели щепки, куски бетона и штукатурки, но никто не двигался с места: колени прижаты к подбородку, по ногам течет моча. Так они и лежали на полу, дрожа от страха, пока снаружи не послышался шум удаляющихся самолетов, потом раздались завывания сирены, и наконец наступила тишина.