Читаем Берег печалей полностью

В первый вечер она взлетела по школьной лестнице, прыгая через ступеньку. Войдя в класс, она обнаружила за партами дюжину взрослых мужчин с обветренной кожей, потемневшей от работы в поле. Самые старшие старались скрыть смущение, разговаривая правильно, без диалектных выражений, но их непривычные пальцы едва удерживали карандаш. Среди учеников была только еще одна девушка – Лучана, дочь лавочника. Ее отец умер несколько недель назад, и неграмотной матери пришлось наскоро учиться спорить о ценах и процентах с поставщиками. Их магазин был единственной продуктовой лавкой в городке, и продавалось там все на свете: от чесночных колбас до плетеных корзин, от сандалий до оливкового масла, от сухой фасоли до бобов, а рядом висели сумочки, молнии, английские булавки, катушки ниток, свежие сыры и хозяйственное мыло. А теперь? Что делать жене, похоронившей мужа-коммерсанта? Охваченная паникой, она заставила единственную дочь записаться в вечернюю школу. Бедняжка противилась изо всех сил, но мать была тверда. Встав посреди магазина в окружении дубовых бочек и свиных окороков, она балансировала со своими ста десятью килограммами веса на тоненьких ножках, вопреки всем законам физики. Уперев руки в боки, мать объяснила дочери, что если та не поторопится изучить грамматику с математикой, ей придется продать магазин, однако перед тем она не откажет себе в удовольствии сперва выколоть нерадивой девчонке глаза, а потом задушить ее собственными руками и кинуть в воды По с камнем на шее. Потом мать сможет поплакать, но уже об умершей дочери, без всякой спешки. Словом, Лучане ничего не оставалось, кроме как записаться на курсы. Слава богу, в классе она увидела Снежинку и тут же села рядом с ней.

Уже началась перекличка, когда дверь распахнулась. На пороге показался юноша, такой высокий, что ему пришлось нагнуться, чтобы пройти в проем. У него было худое, но очень красивое лицо с тонкими чертами и карие глаза. Только нос – длинный и с небольшой горбинкой – слегка нарушал гармонию. Он в нерешительности замер перед учителем, как будто не зная, остаться или сбежать.

Когда Снежинка увидела юношу, у нее перехватило дыхание: архангел Гавриил…

Тем временем вновь прибывший громко представился, отвечая учителю:

– Меня зовут Радамес Мартироли.

– Ты не местный.

– Моя семья недавно переехала. Мы родом из Полезине.

– А, хорошо. Как ты говоришь, Радамес?

– Да, синьор.

– А почему у тебя такое необычное имя?

– Это из-за «Аиды», синьор учитель. В смысле из-за оперы. Моему папе очень нравится это произведение, и он назвал всех детей в честь главных героев.

– Что ж, очень патриотично. Хорошо, Радамес, садись.

* * *

Каждый год, с первыми туманами, в Стеллату приходил карлик-сказитель: худое тельце закутано в потертое мешковатое пальто, на голове – кожаная ушанка летчика времен войны, найденная неизвестно где. За тарелку супа или бутылку вина он разражался бесконечным потоком историй о моряках, пропавших в Средиземном море, сказками о ведьмах и страшных заклятиях, неаполитанскими песенками и рассказами про путешествие Данте по аду. Все это он знал наизусть.

Однажды, октябрьским вечером, карлик выступал в хлеву у Беппе Казадио – одном из самых просторных в Стеллате. Весь день Армида и Аделе наводили порядок: убирали коровий навоз, отмывали пол горячей водой с золой и засыпали свежим сеном. Потом они переместили домашний скот на одну половину, а на второй поставили два ряда скамеек для гостей. Все было готово: горячее дыхание животных согревало воздух, а от чистого белья, которое Армида повесила сушиться им на спину, шел приятный пар. Снежинка хотела было усесться в первом ряду, но там расположились малыши, а она уже считалась взрослой. Толкаясь и пихаясь, девушка отвоевала себе место сзади.

Карлик уже начал выступление, когда в хлев вошли Мартироли: отец, мать и полдюжины детей. Особенно выделялся старший сын – подросток с изящными чертами лица ростом под метр девяносто. Радамес огляделся: все места были заняты, и единственный кусочек пустого пространства оставался возле Снежинки. Он сразу узнал ее, но когда сел рядом, то ничего не сказал: во-первых, из робости, а во-вторых, потому что утонул в ее аромате карамели и нарциссов.