Читаем Берег печалей полностью

Снежинка с беспокойством отмечала, что ее тело меняется. Грудь все сильнее выделялась под платьем, а под мышками и между ног начали расти волосы. Ее сестра Аделе к тому времени уже была совсем взрослой и объяснила девочке, что, чтобы стать матерью, ей сначала предстоит столкнуться с кровотечениями, как это бывало у Лены, их собаки. Первая менструация вызвала в Снежинке сначала ужас, потом отвращение. Она несколько часов просидела у кухонного окна, засунув в рот большой палец и не зная, что делать.

– Что ты сидишь бездельничаешь? – спросила мать, проходя мимо с корзиной грязного белья. Снежинка пожала плечами, и Армида пошла дальше.

Наступил вечер, и девочка никак не решалась лечь в кровать, которую делила с Аделе.

– Вынь палец изо рта и пошевеливайся, я свет хочу выключить, – сказала сестра.

– Я не могу… – еле слышным голосом отозвалась Снежинка.

Аделе стала выяснять, что случилось, и в конце концов девочка во всем призналась. Старшая сестра залилась смехом, а потом достала из своего ящика белую хлопковую тряпочку, резинку и булавки и объяснила Снежинке, как со всем этим управляться. Та слушала опустив глаза и думала о том, что совсем не хочет ни становиться взрослой, ни рожать детей. И уж точно не хочет быть ни в чем похожей на собаку Лену.

Чуть позже, лежа в кровати рядом с сестрой, девочка спросила:

– Аделе, а ты хочешь детей?

– Сначала надо найти подходящего человека, с кем их рожать.

– Ты хочешь выйти замуж?

– Спи давай, уже поздно, – ответила та, погасила лампу и повернулась к сестре спиной.

Снежинке долго не спалось. Она думала о том, какая Аделе красивая, самая красивая среди сестер. У нее были светлые грустные глаза, медовая кожа, а волосы такие же волнистые, как у Снежинки, но каштанового цвета. Одна прядка на лбу уже побелела, но это не старило ее, а лишь добавляло очарования. Аделе отличалась стройной фигурой и врожденной элегантностью: даже самое скромное платье казалось на ней произведением лучшей портнихи города. Каждый раз, когда тетя Эдвидже снимала с нее мерки для нового наряда, то говорила, что племянница идеальна, как статуя, и что на ней даже мешок будет сидеть великолепно. Аделе было уже почти тридцать лет, но она так и не нашла себе жениха. Что-то с сестрой было не так, что-то, чего Снежинка не понимала, но родные точно знали, просто никогда не говорили об этом открыто.

Однажды девочка услышала, как мать кричит на старшую сестру:

– Останешься старой девой, как тетя Эдвидже, вот и все!

В другой раз отец схватил Аделе за руку и отвесил ей пощечину – сильную, не то что легкие шлепки, какие порой перепадали и самой Снежинке. Что же такого натворила сестра? Тем вечером Снежинка хотела спросить ее, но Аделе легла в кровать и сразу отвернулась.

Девочка долго лежала и думала о тяжелой участи детей, которым приходится появляться на свет, как котятам, телятам и лысым щенкам собаки Лены. Она вспоминала пощечину отца: как раздался глухой хлопок, словно что-то лопнуло. У Аделе покраснела щека и на губе выступила кровь, но она не проронила ни слезинки. Однако гораздо хуже любых затрещин были слова матери, когда она заявила, что Аделе сломала себе жизнь и кончит так же, как тетя Эдвидже.

Прошло уже двадцать лет с трагедии, когда утонули два ребенка, но Беппе Казадио ужасно боялся, что дочь идет по тому же пути, что его сестра. Иногда он ворчал:

– Беды в нашей семье повторяются по кругу. Мы, Казадио, ищем их на свою голову, а ведь мой дед Доллар предупреждал, что его мать видела все это в картах.

– Ну хватит уже, – всякий раз обрывала его Армида. – Нельзя вечно жить в страхе перед тем, что предсказала цыганка сто лет назад. Мертвые мертвы, и их слова похоронены в земле вместе с костями.

– Это все ерунда. Я знаю, куда уходят покойники – никуда, они остаются с нами. Все мертвецы на самом деле тут рядом! – отвечал ей муж.

– Да все вы, Казадио, просто ненормальные, – говорила Армида, качая головой.

«В этом она отчасти права», – думал Беппе. Но сам он не мог забыть ни об умерших родных, ни о том, что они говорили при жизни. Беппе Казадио провел всю жизнь в страхе перед пророчеством Виолки и воспитывал детей, постоянно опасаясь, как бы они не начали жить фантазиями, что уже не раз приводило к трагедиям в прошлых поколениях. «Чья теперь очередь?» – спрашивал он сам себя.