Читаем Берег печалей полностью

Доната наблюдала за своим гостем. Как это возможно, что до того дня, проведенного вместе за столиком кафе, она совершенно не замечала его? Стефано был примерно с нее ростом и слишком худой, но его теплый голос, огромные глаза и узкое одухотворенное лицо нравились Донате. Со своими светлыми волнистыми, довольно длинными волосами, он чем-то неуловимо напоминал картины девятнадцатого века, портреты героев времен Объединения Италии. Юноша читал очередное стихотворение, когда Доната погладила пальцами его затылок. Стефано замолчал, повернулся к ней и поцеловал в губы. Он почувствовал тепло, привкус вина, сладкий вкус ее языка. Доната выключила свет. Синева наполнила комнату, словно волны ночного моря. Они соскользнули на пол и занялись любовью среди газетных страниц и сборников поэзии: два слившихся воедино тела между конспектов и перепачканных чернилами листов бумаги.

Позже они долго лежали в постели, обнявшись. Стефано тихо говорил ей что-то, и его голос звучал по-новому, более спокойно и мелодично. Доната рассказала, что порой по ночам садится писать стихи или роман, который никак не закончит уже несколько лет, и слышит странные звуки с потолка: может, это крысиное семейство, может, привидения, а может, ангел, что несет с собой тайный ритм слов и звуков.

– Ангел? – удивился Стефано.

– Иногда бывает, особенно когда пишу стихи… Я настолько глубоко погружаюсь в слова, что забываю обо всем вокруг… И тогда рождаются идеальные образы, строки, настолько прекрасные, что я не могу поверить, что сама их придумала. Не знаю, как это объяснить. Будто кто-то сжимает мою руку и водит ею по бумаге. Эти моменты настолько мощные, настолько глубокие, что даже страшно. Это бывает нечасто, но… Теперь ты решишь, что я ненормальная.

– Нет, что ты! Я бы с удовольствием почитал то, что ты пишешь.

– Да ни за что на свете! Потом еще обвинишь меня в «упрощенных идеях».

Стефано засмеялся и крепко обнял ее. Занимался рассвет. Первые лучи озаряли небо на горизонте. Было слышно, как чирикают птицы, зовя друг друга в ускользающей тьме. Постепенно прояснялось небо над высотками, пустыми улицами, лужайками на окраине города. Она спала, прижавшись к нему. Стефано поймал себя на ощущении, что ему кажется, будто так было всегда.

* * *

Они и дня не могли прожить друг без друга. Спали обычно дома у Стефано, крепко обнявшись всю ночь, и, если кто-то один отодвигался во сне, второй тут же прижимал его к себе снова. Доната не могла сосредоточиться на учебе. Стефано работал кое-как, каждое утро шел в университет без малейшего желания и весь день ждал, когда они снова увидятся. Целыми вечерами они занимались любовью или сидели в обнимку на диване и никак не могли наговориться. Была одна черта в Стефано, которая одновременно и безумно восхищала, и больше всего раздражала Донату: его спокойствие в разговорах о политике, умение анализировать любой вопрос и рассматривать каждую проблему с разных точек зрения. Если сама она отличалась категоричностью, Стефано всегда готов был принять во внимание все существующие мнения, и каждый раз это ужасно злило его возлюбленную.

– Далеко не все творческие люди придерживались левых взглядов, – говорил он.

– Ну конечно, все! А если они не социалисты, то это не искусство.

– Элиот работал в банке и уж точно не имел отношения к левым, но это не помешало ему стать одним из лучших поэтов своего времени. А Борхес? Я думал, ты его обожаешь.

– При чем тут Борхес?

– Он был элитаристом и не скрывал своих сомнений по поводу народной демократии.

– Я не знала.

– Ну, вот теперь знаешь. И что, перестанешь его читать?

– Ну, не могу же я восхищаться кем-то правых взглядов, даже если это Борхес.

– Нельзя судить о людях только по их политическим убеждениям.

– Конечно, можно! Все люди – следствие политики. Эгоизм, социальное неравенство, отсутствие сочувствия к ближнему – все это результат неверной политики. Только изменив общество, мы сможем справиться с этими бедами.

– Путем революции?

– Да, путем революции. Это единственное, что может изменить систему.

– Многие из пролетариата не поддерживают эту точку зрения.

– Когда придет момент, мы все им объясним, и они поймут. Сейчас сознание народа замутнено телевизором. Они двадцать лет копят, чтобы купить машину, и потом думают, что стали богачами.

– Согласись, что раньше рабочему классу приходилось куда хуже.

– А ты думаешь, несчастные гроши, что теперь водятся у них в кармане, что-то изменили? Это же просто жалкие подачки, Стефано. Исторический материализм имеет своей целью только одно – пролетарскую революцию.

– А что будет с теми, кто против насилия, против вооруженного захвата власти?

– Им надо будет сделать выбор: присоединиться к народному восстанию или расплачиваться за последствия своего реформизма.

– Люди – сложные существа, Доната. Например, я люблю тебя, несмотря на все большевистские идеи в твоей голове. Или вот смотри. Ты тоже меня любишь, а даже не спросила, за кого я голосовал.