Читаем Бембиленд. Вавилон полностью

Я настаиваю: добровольно я не уйду. Прошу вас, помогите! Помогите сейчас, тогда вы поможете вдвойне! Помогите мне, доктор! Помогите избежать вашей врачебной ошибки! Огонь уже немного помог, но мы нуждаемся в еще большей помощи, значительно большей. Да, и от вас. Доктор! Человек – гость на этой земле, гласит народная мудрость, и этот гость, от удивления или от жадности, всегда стоит с широко разинутым ртом. Так, как они сделали это на фотографиях с чужими задницами: капюшон на голову, а потом сунуть туда что-нибудь симулирующее, чтобы они не знали, где верх, где низ, что снаружи, а что внутри. Народная мудрость теперь уже разевает рот по-настоящему и никак не может его закрыть. Нет, народ никогда не закрывает рот. Скорее у вас поплывет земля под ногами! Может быть, люди именно потому симулируют страстные объятия при осветительных вспышках, чтобы узнать, что снаружи, а что внутри? На войне границы между снаружи и внутри сразу исчезают, люди становятся неизлечимо свирепыми, так как обязаны своей жизнью случаю и удаче, хотя каждый всем и всегда хотел бы быть обязанным своей работе. В сущности, парадокс вот в чем: войны затеваются для того, чтобы сдвигать границы по собственному желанию, но они и без того сдвигаются сами собой! Что я представляю собой здесь, зачем я здесь? Границы вроде бы во мне не нуждались, они бы и сами по себе сдвинулись вовне, чтобы внутренне подвижные люди могли до тех пор метать свои глазные яблоки на наши фото, пока их поле зрения не начнет вонять от сплошных отбросов, да-да. А там и первые гиены появятся. Теперь и вы принадлежите к посвященным, нет, не к моим потрохам, просвечиваемым вспышками, вы меня неверно поняли, итак, в среде посвященных можно ожидать уважения, но от уважения тут же улетучится хорошее настроение, так уж лучше не впустим его к себе, хотя каждый, действительно каждый хочет его иметь, тоскует по нему, тоскует по кому-то, неважно кому, главное, чтобы он был гол, но гол только для себя, это же ясно. Нет, не ясно, так как сейчас он голый и для нас. Голее голого быть нельзя. Можно бы содрать и кожу, но кто захочет учинить над собой такое? Да еще перед фотокамерой! И все-таки! Этого жаждет каждый! Потому что на него смотрим мы. Глядя на него, мы отнимаем у него самоуважение. Его вид останется с ним, вид мы ему оставим, этим мы его немного стесним, но вид надо оставить ему в принципе. Как утомительно в тысячный раз повторять самоочевидные вещи! Человеку нужно оставить то, чего нельзя у него отнять. Я слишком много говорю. Мне без этого нельзя. Но сейчас я устал, устал, устал. Это можно было предвидеть, так как человек, в том числе и я, не может быстро двигаться, он может лишь плохо себя вести. Война не поддается расчету, ее можно сравнить с растением, чей рост не может сдержать никто и ничто. Залить, засушить, вырвать с корнем, другая возможность сейчас, впопыхах, не приходит мне в голову, и вот я уже все быстрее скольжу к этой быстрине потока или тока, что образовался во мне, я ведь теперь река, нет, пока не река, сперва мне надо выскользнуть из себя, прикрепиться к какому-нибудь мосту, уцепиться за мостовые перила, причем совсем без моего нового внешнего вида, они мне его, разумеется, забыли придать, типичная история.