Читаем Белый шаман полностью

Да, это, несомненно, был язык чимнэ, и только чимнэ. Тильмытилю очень хотелось спросить, что сделали с Чернохвостиком после его смерти, но он боялся разрыдаться, и Пойгин почувствовал это. Он понимал, что после такого горя мальчик не скоро успокоится и ещё не один раз воспоминания о гибели оленёнка толкнут его душу во мрак уныния, тем более что ему известно ещё и страшное похоронное прорицание чёрного шамана. А духи различных болезней очень привязчивы к поверженным в мрак уныния, и здесь выход один: вселить в больного свет солнца, устойчивость и спокойствие Элькэп-енэр. Нет, он, Пойгин, когда думал, какое новое имя выбрать мальчику, доведённому до помрачения, не зря остановился именно на орле. Надо внушить больному, что у человека могут появиться невидимые крылья, способные поднять его над самим собой, слабым и сомневающимся. Тот, слабый, сомневающийся, остаётся где-то внизу; это уже не ты, да, да, ты уже другой. У тебя, в конце концов, даже имя теперь другое.

Пойгин полагал, что имя надо сменить ещё и для того, чтобы сбить с толку злых духов. Они идут за слабым и сомневающимся, как волк за больным оленем, имя его для них как запах их жертвы. И вдруг (это диво просто!) прежнее имя исчезло, нет запаха, следы потеряны. Скулят, бранятся зловредные духи, спорят, где искать след жертвы. Но нет следа! И остаются зловредные духи ни с чем – больной исцеляется. Вот что значит поднять его на крыльях над самим собой.

Спасал Пойгин помрачённого горем и страхом мальчика и тем самым бросал вызов своему врагу – чёрному шаману, обезвреживал его зло. Если бы не скверные поступки чёрного шамана – мальчик был бы здоров. Но Вапыскат выпустил по его следу росомаху собственной злобы. Именно росомахой представлял теперь Пойгин злобу чёрного шамана и верил, что не однажды видел её; именно злобу видел, преследуя вонючую росомаху в горах и долинах. Дело не в живом облике росомахи, придёт время – и он расправится с ней. Гораздо труднее победить невидимую суть зла чёрного шамана, суть, упрятанную в его слова, жесты, мысли, поступки. И вот теперь, глядя на выздоравливающего мальчика, как-то ещё глубже понял Пойгин, что, идя по следу росомахи, он о чёрном шамане думал, душу для противостояния возвышал. И возвысил её. Вот почему он теперь способен сделать недосягаемым для зла чёрного шамана и этого мальчика, с новым именем Тильмытиль, и его мать и отца, и многих других людей, которые порой чувствуют себя отставшими от стада оленями. Мнится им, что за ними гонятся и гонятся волки или ещё хуже – вонючая росомаха. Однако Пойгин внушает им: не бойтесь, за вами никто не гонится, я с вами, чёрный шаман бессилен вам сделать зло…

– Ты хотел заплакать, но пересилил себя, – сказал Пойгин мальчишке таким тоном, который звучал высокой, очень высокой похвалой.

– Но рыдание всё равно живёт во мне. – Тильмытиль несколько раз глубоко передохнул, стараясь избавиться от тяжести в груди. – Что-то теснит мне сердце, и я задыхаюсь.

Пойгин понимающе покачал головой и сказал:

– Наблюдай за мной. Постарайся понять, что со мной происходит.

И уселся Пойгин поудобнее, как-то сначала расслабился, потом сомкнул руки на затылке, долго смотрел в одну точку, о чём-то спокойно размышляя. Лицо его было прояснённым и очень благожелательным к чему-то такому, что он видел в своём воображении. Порой едва заметная улыбка, как солнечный луч, прорвавшийся сквозь тучи, скользила по его лицу, а взгляд уходил вдаль и в то же время был обращён вовнутрь; и можно было подумать, что у этого человека глаза имеют зрачки ещё и с обратной стороны и он способен видеть себя, каков он там, где живут рассудок и сердце. Пойгин молчал, чуть откинув голову, поддерживая её легко и свободно сцепленными на затылке руками, но всем, кто на него смотрел, думалось, что он в чём-то их убеждает, успокаивает, обнадёживает, что он видит каждого из них тоже изнутри, где живут рассудок и сердце, что-то меняет в каждом из них, прогоняет уныние и неуверенность.

Было трудно сказать, как долго это длилось, но никто не пожаловался хотя бы втайне самому себе, что испытал чувство суеверного страха, неловкости, устал от напряжения; нет, всем было покойно и светло, как бывает после миновавшей опасности или трудной работы.

Расцепив руки на затылке, Пойгин с той же прояснённостью улыбнулся и спросил у мальчишки:

– Понял ли, что со мной было?

– Ты думал…

– Верно. Я думал о тебе, о матери твоей, об отце, о Кукэну, о Гатле. Но особенно о тебе, потому что именно в тебе сейчас для всех этих людей суть особенного беспокойства. Если будешь спокоен ты – будут спокойны они. Понимаешь?

– Стараюсь понять.