Читаем Белый шаман полностью

Нет для чавчыват ничего страшнее, чем то, когда заколотый олень упадёт вниз раной. Тот, кто держит аркан, должен так дёрнуть его перед смертным мигом оленя, чтобы обречённый упал в снег на правый бок, вверх, и только вверх раной. Если олень упадёт на левый бок – примчатся со стороны леворучного рассвета самые зловредные духи, и тогда пусть всё стойбище ждёт, что смерть посетит тот или иной очаг, и только чудо да самоотверженность шамана могут отвратить беду.

Кричали люди, выли собаки, мчалось по кругу в безумном беге стадо, едва не опрокидывая нарты и яранги.

Омрыкай смотрел на всё это, плохо соображая, что с ним происходит, порой переводил взгляд на бездыханного Чернохвостика, окрасившего снег под собою. Рядом с оленёнком сидела в снегу мать и громко завывала, раскачиваясь из стороны в сторону. Над нею склонился Вапыскат, тряс её за плечи и кричал:

– Ты, ты виновата! Твои грязные руки уронили пээчвака на левый бок. Все вы здесь нечестивые! Я и мгновения больше здесь не останусь. Повернитесь все в сторону леворучного рассвета и ужаснитесь! Оттуда уже идёт беда… Я сказал всё.

Прокричал чёрный шаман свои страшные слова и скрылся в безумной круговерти испуганных оленей, словно растворился в снежной кутерьме. Омрыкаю казалось, что и сам он превращается в снежную пыль: сознание покидало его…

Очнулся Омрыкай в пологе. Не сразу различил при тусклом огне светильника лица матери, отца, старика Кукэну. Ещё один человек угадывался в углу полога. Омрыкай слабо махнул в ту сторону рукой и скорее простонал, чем спросил:

– Кто там?

– Гатле. Я Гатле, – ответил человек, сидевший в углу.

– Ты мужчина или женщина?

– Не знаю. Рождён мужчиной, – косы ношу женские.

Омрыкай ощупал руку матери.

– Что было со мной?

– Ты спал, – печально ответила мать. – Сначала очень долго плакал, а потом уснул. Двое суток не покидал тебя сон. После этого ты перестал быть Омрыкаем.

Мальчику стало жутко: может, он умер, или его мать лишилась рассудка?

– Почему я перестал быть Омрыкаем?

– Пусть тебе объяснит гость, – заговорил отец, подвигаясь чуть в сторону.

Человек с лицом мужчины, но с волосами женщины придвинулся к Омрыкаю, склонился над ним.

– Я гонец от белого шамана Пойгина. Он не может пока прийти к тебе сам. Но попросил меня сообщить тебе важную весть…

– Какую?

– Ты теперь не Омрыкай. Ты Тильмытиль. – Гатле широко расставил руки, изображая парящего орла. – Вот кто ты теперь – человек с именем орла.

– Почему я теперь не Омрыкай?

– Так надо. Белый шаман отвёл от тебя Ивмэнтуна. Он и на этот раз победил чёрного шамана.

И тут Омрыкай в одно мгновение пережил всё заново. Мечется Чернохвостик на аркане. Вапыскат выкрикивает злые слова. А потом кровь… кровь под левым боком поверженного насмерть белоснежного оленёнка – существа иного вида. Мальчику хотелось закричать, как крикнул он в тот раз, когда увидел нож в руке матери, но он только захрипел и зашёлся в кашле. Над ним склонились три головы: матери, отца и гостя. Мигал, почти угасая, светильник. Что-то говорил отец, плакала мать, и горестно улыбался гость. Но вот поближе протиснулся старик Кукэну, неподвижно сидевший до сих пор с потухшей трубкой во рту.

– Это диво просто, какое славное у тебя имя!

Вскинув кверху лицо, словно бы рассматривая небо сквозь полог, старик торжественно произнёс: «Тильмытиль».

– Я Омрыкай.

Мать в смятении закрыла ему рот рукой, а отец, приложив палец к губам, всем своим видом показывал, насколько опасно теперь произносить имя Омрыкай.

– Ты Тильмытиль, – ласково уверял Гатле. – Запомни навсегда. И даже во сне откликайся только на это имя… Об этом тебя очень просит твой спаситель Пойгин…

– Где он? – спросил мальчик, когда мать убрала руку с его рта.

– Он преследует росомаху. Но скоро придёт. Может, завтра.

Пойгин прибыл в тот же вечер. Медленно снял кухлянку, погрел руки о горячий чайник, приложил обе ладони ко лбу мальчика. Потом приложил ухо к его груди, долго слушал.

– Какое верное сердце в твоей груди, Тильмытиль. Ровно стучит, гулко стучит. Крепкий ты, очень крепкий, Тильмытиль.

Мальчику хотелось опять возразить: он – Омрыкай, всегда был Омрыкаем, но по напряжённым лицам матери и отца понял, что они очень боятся услышать именно это.

Мальчик приложил руку к груди Пойгина и впервые за этот вечер слабо улыбнулся.

– Я тоже слышу твоё сердце…

– Ну, и каким оно тебе кажется, Тильмытиль? – подчёркнуто весело спросил Пойгин.

– Ровно стучит, гулко стучит.

– Ну вот и хорошо, что ты откликнулся на новое имя.

– Почему никто из вас ничего не ест? – спросил переименованный в Тильмытиля и опять уронил на шкуры голову, почувствовав огромную слабость.

– Наконец он попросил есть! – воскликнула Пэпэв. Майна-Воопка неуверенно посмотрел на жену:

– Разве он попросил?

– Да, я, кажется, хочу есть, – сказал Тильмытиль, поворачиваясь на бок.

И начался в пологе пир. Тильмытилю дали кусочек оленьего языка. Сначала мальчик обмер, подумав, что это язык Чернохвостика, но Кукэну понял его, сказал с шутливой укоризной:

– Ай-я-яй, не может отличить язык чимнэ от языка пээчвака.