Читаем Белый шаман полностью

Когда стадо, распуганное чьими-то выстрелами, разбежалось, Омрыкай боялся, что его оленёнка настигнут волки. Но всё обошлось – Чернохвостик жив! Теперь Омрыкай наравне со взрослыми выходил в ночь караулить стадо. Кукэну, несмотря на свою старость, тоже был вместе со всеми. Правда, стадо по распоряжению Майна-Воопки на сей раз паслось возле самого стойбища.

Всех волновало одно: кто стрелял? Кукэну казалось, что это сделал Аляек.

– Ищите Аляека, как росомаху, по его вонючему следу, – напутствовал мужчин Кукэну.

Однажды утром в стойбище приехал Вапыскат и сразу же направился в ярангу Майна-Воопки. Пэпэв почувствовала, как обмерло её сердце: она и ждала появления чёрного шамана, и боялась, что это случится. О том, что Вапыскат собирался приехать, она ничего не сказала мужу: давнишняя вражда между ними всегда пугала её. Особенно теперь, когда тревога за сына не давала ей жить. Пэпэв казалось, что, находясь во вражде с её мужем, Вапыскат может быть особенно опасным, а значит, надо его задобрить. Если не может сделать это муж, то, стало быть, надо ей самой постараться. Едва Вапыскат вошёл в ярангу, как она вытащила белую шкуру, постелила у костра.

– Где муж? – спросил гость, усаживаясь основательно, как бы подчёркивая тем самым, что он отлично помнит, как несколько дней назад ему пришлось сидеть у самого входа.

– Ищет оленей. Кто-то стрелял две ночи назад по стаду.

– Стрелял, говоришь? Кто пас оленей в ту ночь?

– Татро.

– И только он один?

– Да, только он.

Чёрный шаман попыхтел трубкой, докуривая до конца, выбил её о носок торбаса, не спеша прицепил к поясу, сказал сердито:

– Знаю Татро. Молодой, глупый. Говорят, больше всех тут чертит поганые знаки на снегу. Сынок твой научил…

– Прошу, не сердись на моего Омрыкая. – Пэпэв умоляюще прижала концы кос к груди. – Мал он ещё, не знает, что делает…

– Зато отец и мать должны знать, что он делает. Знаки эти прикликают самых свирепых ивмэнтунов, способных помрачать рассудок любому человеку. У Татро в ту ночь помрачился рассудок, и ему почудились выстрелы. Это проделки Ивмэнтуна. Он оленей разогнал…

– О, горе, горе пришло к нам! – воскликнула Пэпэв, закрыв лицо руками, как это случалось с ней часто, когда ей было страшно смотреть в лик беды.

– Подлей мне горячего чаю.

Пэпэв встрепенулась, сняла с крюка чайник, висевший над костром, обожгла руку. Наполнив чашку чаем, сама подняла её с деревянной дощечки, протянула гостю. Тот отпил глоток, другой, поморгал красными веками и сказал:

– Ивмэнтун идёт по следу твоего сына, как собака за росомахой. Уж очень противный запах принёс с собой твой сын, запах пришельцев. Вот почему Ивмэнтун пришёл в ваше стадо. Взбесились от страха олени… Где твой сын? Наверное, опять чертит на снегу поганые знаки?

– Я его позову.

Чёрный шаман вскинул руку.

– Не надо. Ты сказала, что будешь послушна мне. Я попытаюсь очистить Омрыкая. Я вытравлю из него дурной запах. Надо бы дождаться пурги. Тогда Омрыкай голый, каким ты его родила, должен будет обойти вокруг яранги три раза с моими заклятиями…

Пэпэв опять закрыла лицо руками: она слишком хорошо знала, что предлагает чёрный шаман и чем может кончиться такое очищение.

– Я угадываю твои мысли, – сказал Вапыскат. От выпитого чая тело его разогрелось, и он запустил руки внутрь кухлянки, чтобы унять зуд болячек. – Да, угадываю. Ты боишься, что в сына вселится огонь простуды. Но только этот огонь и способен его очистить. Простуда пройдёт, а Ивмэнтун не пощадит, Ивмэнтун рано или поздно настигнет.

Пэпэв молчала, покачивая головой из стороны в сторону, лицо её было искажено гримасой страдания.

– Но пурги, может, придётся ждать слишком долго, – размышлял Вапыскат, не глядя на хозяйку яранги. – Да и муж твой не позволит выпустить Омрыкая голого в пургу. Он не очень чтит меня. До сих пор не может понять, что не я задушил его брата, а духи луны. Да, это они накинули на его шею невидимый аркан и вытащили из него душу. Утащили душу туда, – он ткнул пальцем вверх. – Утащили, хотя душа его и упиралась, как заарканенный олень. Вот это может случиться и с Омрыкаем.

– Нет! Нет! – закричала Пэпэв и заплакала, уткнув лицо себе в колени.

– Можно иначе задобрить Ивмэнтуна. – Вапыскат коснулся мундштуком трубки головы Пэпэв. – На, покури и послушай.

Пэпэв вскинула лицо с заплаканными глазами, какое-то время неподвижно смотрела на чёрного шамана блуждающим взглядом, потом схватила трубку, затянулась, крепко зажмурив глаза.

– Говори. Я слушаю. Я знаю, ты добрый. Очень добрый.

Вапыскат резко наклонился, сощурил красные веки, так что глаза почти исчезли, спросил вкрадчиво:

– Добрее Пойгина?

Долго, бесконечно долго молчала Пэпэв и наконец уронила голову, прошептала:

– Да, добрее Пойгина.

Чего не сделает мать ради спасения сына. Вапыскат с довольной ухмылкой выпрямился, отпил ещё несколько глотков чая.

– Тогда слушай меня и вникай, в чём моя доброта. Кто знает, может, сначала покажется она тебе злом…

– Говори..