Читаем Belov.indd полностью

Мне часто доводилось слышать о себе мнение: «Тяжелый, неудобный, высокомерный человек» Я не считаю, что эта точка зрения соответствует действительности. Действительно, я не любил много разговаривать, предпочитая делать дело. Мне вообще не обязательно разговаривать с человеком, чтобы общаться с ним. Лучшей иллюстрацией моего подхода к общению с людьми является моя многолетняя дружба с Модестасом Паулаускасом. Находясь рядом, нам не нужно было разговаривать, чтобы чувствовать и поддерживать друг друга как в жизни, так и на игровой площадке, где мы, чередуя инициативу, тащили на себе игру за игрой. Известно воспоминание Вани Едешко о том, как он увязался с нами на прогулку и был потрясен тем, что мы «за два часа не сказали друг другу ни слова, но при этом, похоже, чувствовали себя прекрасно».

Да, у меня всегда было свое собственное мнение по важным для меня вопросам, в особенности по поводу важнейшего для меня — игры в баскетбол. Это мнение часто не принималось окружавшими меня людьми, и я его не навязывал. Но и себя не считал обязанным отказываться от своего ego и быть «как все».

О, этот извечный конфликт личности и системы! Сколько времени и жизненных сил я убил на доказывание того, что имею право не быть в стаде, не жить по общему стандарту! В основе всех моих конфликтов с тренерами всегда лежало одно — их стремление обустроить все одинаково и мое нежелание этой «одинаковости», не нужной и даже вредной для развития того, что действительно делало меня большим игроком.

Не хочу хвастаться, но — это было, в конце концов, замечено и другими, — играя, я всегда опережал свое время. Я шел впереди, а судьба лидера всегда нелегка. Слава Богу, что я не разделил, по крайней мере, участи сотен и тысяч известных и не очень известных сынов нашего Отечества, которых Отечество на протяжении всей их жизни затаптывало в грязь и лишь через десятилетия после смерти признавало их правоту и объявляло гениями.

Наука духа

Меня в жизни всегда выручало то, что я старался быть самодостаточным, не разменивался на мелочи, черпал ресурсы для своего движения вверх не в лестных отзывах окружающих и не в общепринятых стандартах поведения, а в силе собственного духа. На каком-то этапе эта «автономность» существования получила дополнительное развитие и подкрепление. В тяжелый период моего вынужденного затворничества в 1982-1986 годах я по-настоящему обратился к вере в Бога.

Не секрет, что в советское время религиозное воспитание практически повсеместно отсутствовало. Не была исключением и наша семья — думаю, не потому, что родители были неверующими, а потому, что не хотели нарываться на неприятности, в том числе и для нас, детей. В течение карьеры игрока времени задумываться о вечном особенно не было, да и особых поводов тоже. Жизнь моя развивалась вполне благополучно, в спорте я добивался высоких результатов, материально не бедствовал. Распад первой семьи был, конечно, неприятным эпизодом, однако отношение в обществе к разводам уже сформировалось как к не самому страшному бедствию.

И вдруг все стало оборачиваться против меня, вся жизнь, выстроенная моим многолетним трудом, стала рушиться у меня на глазах, как карточный домик. В тот момент я понял, что никто, кроме Бога, мне не в состоянии помочь. Эта вера дала мне возможность пройти ту страшную для меня ситуацию, а позднее укрепилась во время тяжелой болезни сына. В те трудные дни я пытался анализировать происходящее, искать собственную вину, духовно обусловившую беды. Я искренне верил, что обращение за помощью к Богу — единственное, что может меня спасти.

В начале 80-х свободно исповедовать религиозные убеждения все еще было несовместимым со статусом строителя коммунизма, и крещение я принял (одновременно с 5-летним сыном) втайне, пригласив священника домой. Вовсе фантасмагоричным было мое посещение церкви для первого причастия — для этого мне пришлось приклеить принесенную женой с «Мосфильма» бороду! Тем не менее, с бородой или без, но я это сделал, реализовав свой выбор, которому с тех пор не изменял.

Сейчас Библия является для меня единственным источником, в котором я могу почерпнуть что-то важное и новое для себя, — учиться мне поздно, да и к чужим убеждениям и наставлениям я всегда относился сдержанно. Первая Библия, на славянском языке, с иллюстрациями Доре, купленная тогда, в начале 80-х, в комиссионном магазине, осталась где-то в прошлом, но русский текст Священного Писания теперь является моим главным учителем и спутником.