Читаем Бедовый мальчишка полностью

Навстречу самосвалу то и дело проносились кокетливые «Волги», скромные «газики», юркие «москвичи». Великаны ЯЗы, груженные лесом, надвигались медленно, под стать грозным танкам, окутанные черным дымком. Все встречные машины приветствовал весело трепыхавшийся флажок на радиаторе МАЗа.

— Ну, где же? — еще раз спросил дядя Спиря.

— У «Жигулей», — откликнулась Маришка. Помолчала. А потом, обращаясь к Костику: —Вон желтый заборчик… Видишь? А вон красная арка… Тоже видишь? Вот тут мы сейчас и сойдем.

Дядя Спиря остановил машину. Костик с трудом открыл тяжелую дверку и спрыгнул на горячий, пахнущий керосином асфальт. Принял от Маришки запыхтевшую Женьку. Сказал:

— Спасибо, дядя Спиря!

Дядя Спиря молча, не оглядываясь, кивнул. Еще миг-другой Костик видел его острый с горбинкой нос, твердые, плотно сжатые губы. Но вот самосвал взревел и, дымя известковой пылью, белесым облаком поднимавшейся из кузова, покатил дальше вниз. Спустя минуту он завернул направо и скрылся за летним кинотеатром — дощатым, похожим на высокий сарай помещением.

Ребята перебежали дорогу, прошли несколько шагов и очутились в тенистой тишайшей улочке.

— У меня братик был… на два годочка старше Женьки, — негромко, доверительно проговорила Маришка, заглядывая Костику в лицо.

В это время нерасторопная Женька, переваливаясь с боку на бок, затрусила вдогонку порхавшей низко над травой бабочке с выгоревшими салатными крылышками.

— В прошлую зиму умер братик… Папаня как вспомнит его, как вспомнит…

Маришка поджала губы. Костик не проронил ни слова. Он только все хмурил и хмурил брови. Вдруг Маришкина рука несмело коснулась Костиной руки. Костик продолжал шагать, по-прежнему глядя вперед, на дорогу, будто ничего не замечая. Тогда Маришкины пальцы сцепились с его пальцами. А немного погодя Костик и Маришка уже шли как ни в чем не бывало, размахивая крепко сцепленными руками.

И чем ближе они подходили к Волге, тем сильнее шумели над их головами старые осокори. Там, к вышине, светлая зеленая бездна листвы волновалась, гудела могуче, тревожно, призывно… Стоит прислушаться чутким ухом к этому несмолкающему шуму листвы, похожему на морской прибой, как начнет неистово биться в груди сердце, то замирая от сладостного восторга, то леденея от безысходного ужаса. Правда, почему так неспокойно и радостно на душе — в одно и то же время, когда шагаешь в солнечный ветреный день по лесу?

— А ты знаешь, вдруг заговорила шепотком Маришка, будто стесняясь чего-то, — знаешь?.. — Она замолчала, повертывая к Костику свое просветленное тихой кротостью лицо. — Мне, бывает, реветь хочется. Так бы вот шла по лесу и ревела… Просто так… нипочему.

Она вздохнула и стала смотреть в сторону дымно-золотой прозорины, образовавшейся между деревьями. Через минуту Маришка весело сказала:

— Волга!.. Волга показалась!

— Где Волга? — недоумевал Костик, видя перед собой лишь расступившиеся прямоствольные осокори с курчавыми шапками гудящей листвы да сине-серое небо, начинавшееся сразу же за рыжим обрывом у подножья деревьев.

— Да вон же она! Вон! — засмеялась Маришка. — Газанем на полную железку?

И они побежали к обрывистому берегу, все так же крепко держась за руки.

Костик и Маришка остановились на голом глинистом мысу, вылизанном ветрами. Под ними тянулись тяжелые сыпучие пески, будто вороха спелой ржи. Волга вся была рябой от блесток латуни и никеля, плясавших на ее зыбких волнах, рябой до противоположного берега — далекого-далекого, извивавшегося зеленым удавом у самого неба. А небо, утром налившееся густущей, неразмешанной синевой, сейчас глядело сверху васильковым полем — бескрайним васильковым полем с белыми и серыми бугорками облаков.

Веселый упругий ветер, трепавший из стороны в сторону маковки непокорных осокорей, дыбом взъерошил Маришкины волосы, задрал до пупа Костину легонькую на выпуск рубашонку.

— Как бы дождя не надул ветер, — сказал Костик, щурясь от света, до ломоты в глазах ликующе-радостного, пронизывающего весь этот мирный волжский простор.

— Дождя? — переспросила Маришка. — Нет… и не жди! Ни вот настолечко не накличет! — Маришка оглянулась назад, на притихшую Женьку, сидевшую в траве на солнечной полянке, и спросила: — Угадай, какие у Волги глаза?

Костик посмотрел Маришке в лицо: может, она смеется над ним? Нет, она не смеялась, а лишь так же, как и он, все щурила и щурила свои глаза — на диво в этот миг пронзительно зеленые, и ловила раскрытым ртом посвистывающий по-разбойничьи ветер.

— Какие глаза… у Волги? — пожал плечами Костик.

— А что, по-твоему, у Волги нет глаз?.. Разуй-ка свои гляделки!

Костик пощурился-пощурился и нерешительно сказал:

— Серые… и еще немножечко синеватые. А у берега… у берега вода вроде бы прозеленелая…