– Чтобы получить более выгодное место, – говорил г. Печальников, – по моим соображениям, достаточно пяти тысяч серебром, но нужно, чтобы этими деньгами распоряжался опытный человек. Сами вы не сумеете этого сделать… Хотите ли вы мне доверить эти пять тысяч с тем, чтобы через год получить такое место, которое будет давать вам ежегодно по 10 тысяч?…

Иван Михайлыч, разумеется, поспешил вручить будущему тестю требуемую сумму без всяких возражений, а тот ему отдал со слезами на глазах руку своей дочери и умолял беречь это сокровище, которое должно составить счастие каждого смертного, кому бы оно ни досталось. И вот Иван Михайлыч – счастливый муж, Юлия Васильевна – счастливая супруга. В неистощимых нежностях и ласках, в нескончаемых поцелуях провели они первые две недели своего супружества, а с третьей принялись за радикальное проматывание 10 тысяч, посланных судьбою на счастие юной четы. (Юлия Васильевна, кроме воспитания, платьев и благословения с горькими слезами, ничего не получила от своих родителей.) Это проматывание молодые люди совершали с такой любовью, с таким увлечением, что удивили весь уезд, в который был послан Кострицкий на службу, и умели повести дело так, что к концу года у них не оставалось ничего от 10 тысяч. В течении этого года страсть супругов охладела и перешла в так называемую тихую дружбу: возможность удовлетворять малейшие прихоти поддерживала эту тихую дружбу, но явившаяся вдруг неожиданно в конце года нужда сильно ее поколебала: послышались с обеих сторон требования и упреки, взаимное неудовольствие и скука. Но г. Печальников, верный своему слову, успел выхлопотать перемещение зятя на выгодное место. Здесь деньги снова появились в руках Кострицкого, и тихая дружба снова могла восстановиться: и она действительно пришла, но уже не по-прежнему невозмутимая и безоблачная. Хотя денег было опять много, по Иван Михайлыч уже успел понять, что деньги вещь непрочная, что их можно прожить; прежде он вынимал их только из бумажника и не знал, что нужно некоторое усилие, чтобы снова заманить их туда; теперь, напротив, он видел, что приобретение денег все-таки стоит ему некоторых забот, трудов, что он должен ради них часто рисковать своею безопасностью, подвергать себя ответственности… Тихая дружба не помешала ему также заметить, что вкладчиком в кошелек остается все он один, а расходчиками не только он, но и жена его; вследствие этого, естественно, он заботился больше всего об удовлетворении собственных желаний, предоставляя жене пользоваться только остатками средств, хотя, по беззаботности и легкости характера, не хотел ни в чем стеснять ее определенно. Само собою разумеется, что и жена, с своей стороны, спешила точно так же захватить средства в свои руки. Вследствие этого деньги проживались скорее, нежели получались. В характере Ивана Михайлыча вдруг развился какой-то задор мотовства, супруга не считала нужным уступать ему и в этом. Между тем сношения с лесопромышленниками, сделки и стачки, требовавшие иногда большой смелости и риска, пугавшие даже беззаботность Кострицкого, приучили его к употреблению возбудительных средств. Смышленые лесопромышленники, смекнувшие, что лесничий под веселый час, под куражем, способен согласиться на все, старались как можно чаще его куражить и втянули его в это дело так, что он почти не выходил из полупьяного состояния. В этом состоянии он стал делать такие дела по своему лесничеству, что начальство испугалось и поспешило перевести его на более скромный пост. Тут вдруг Иван Михайлыч и его супруга увидели себя в новом, весьма неприятном положении: привычки развились разнообразные, потребности в жизни широкие, а денег нет и взять их негде. Иван Михайлыч, с отчаяния, поставил последний рубль на карту – хорошо!.. Хоть непрочно и не всегда и верно, зато жутко… К тому же всегда сыт и пьян и всегда на людях… хорошо! Юлия Васильевна уже очень давно охладела к своему супругу, но когда пьяный и картежник муж начал оставлять ее часто не только без денег, но даже без чаю и сахара, когда она открыла, что он носит с собою какой-то особенный, неприятный для обоняния, спиртуозный запах, – она оправдала в глубине души свое равнодушие к нему и сочла себя в полном праве открыть давно пустое сердце для новых ощущений. Тогда тихая дружба снова и окончательно возвратилась и воцарилась между счастливыми супругами. В такую-то пору познакомился Рыбинский с лесничим и его женой, все еще молоденькой и хорошенькой: мудрено ли, что он так сблизился и подружился с этим семейством!

III