– Полно, я говорю, братец, полно… Ваши же обиды были – не мои… Не просить я чего у родителя пришел, ничего мне не надо, сам собой проживу… А хотел только его родительского благословения…

– Полно казанской-то сиротой прикидываться… Наши обиды… Точно не он разбойника того подкупил сено-то у нас отнять да избили тогда меня… Небось не ты… Тебе сполагоря жить-то: у тебя все даровое, незаработанное, чужой хлеб в зубах не вязнет…

– Да что ты и вправду меня чужим-то хлебом коришь… Твой, что ли, я ем?… Кто больше земли-то владеет: я али ты?…

– Не я владею, а батюшка…

– Ну, да то сказать: ведь я не ругаться с тобой пришел… Что же, батюшка, придешь ко мне али нет?…

– Нет, нету, нечего мне делать… Ты в дворянскую компанию пошел не через меня, дочку отдал тоже не с моего совета, так на что меня и теперь… Ты ведь через холопство к господам-то пошел… Так, чай, лакейство то весу тебя… благословят и без меня…

– Только на что я приходил-то к вам… От вас одне обиды кровные только и получишь… Прощай, батюшка…

– Прощай, сынок… И дело: зачем тебе отец… Тебя напоят, накормят, оденут и без отца… И детей вон воспитывают все добрые люди… Да детям-то твоим и весь след чужие тарелки лизать: кровь-то ведь у них не все твоя дворянская, ведь холопской-то крови, чай, еще больше…

Никеша ничего не нашелся сказать, только крякнул да, уходя, с досады, крепко хлопнул дверью. Из избы провожал его громкий смех Ивана и его жены. Пришел он домой совсем пасмурный.

– Что, не пошел аспид старый? – спросила его Прасковья Федоровна.

– Да, пойдет, дожидайся… Ходить-то к нему, только обиды слышать… А все ты, матушка, мудришь…

– Ну, ничего, Никанор Александрыч: от отца и стерпеть, не от кого другого, а ты по крайности…

– Так тобой же попрекает, твоей кровью…

Прасковья Федоровна ничего не отвечала, только зажевала губами да старческое лицо ее вдруг еще больше сморщилось и вся она как будто съежилась.

– Ну, собирайтесь: ехать пора, – сказал наконец Никеша.

Наталья Никитична при этих словах бросилась к Саше, обняла ее, посадила к себе на колени и начала плакать и приговаривать над нею:

– Матушка ты моя, сердечная моя, родное мое дитятко, увижу ли я тебя опять когда… Будешь ты жить в чужих людях, будут ли тебя ласкать, миловать… Сашенька, милая, станешь ли вспоминать-то меня… Али будешь барышня умная, ученая, нарядная и забудешь свою бабку, дуру глупую…

Саша, веселый, резвый ребенок, с бойкими, беззаботными глазками, вдруг как будто смутилась и задумалась. Детское личико ее сделалось серьезно и грустно, потом вдруг она заплакала и прижалась лицом к груди ласкавшей ее бабушки. Прочие дети, не выпуская из рук кокур, которые они ели, с полными ртами и беззаботно-любопытными лицами, окружали бабушку и смотрели на нее и сестру Сашу. Много причитала Наталья Никитична над своей любимой внучкой и долго бы она не кончила, если бы не остановил ее Никеша.

– Да что, батька, больно торопишься: еще успеешь с рук-то сбыть… – с невольной досадой проговорила Наталья Никитична и сама спохватилась, что сказала неладно.

– Что это ты говоришь, Наталья Никитична!.. – заметила Прасковья Федоровна.

– И то, матка… сама не знаю, что говорю с горя… – отвечала Наталья Никитична. – Ну, надо присесть да Богу помолиться… – сказала она, привставая и снова садясь на лавку.

Все прочие также присели, приказали усесться и детям. Затем начались общие слезы над головой Сашеньки, которая наконец тоже расплакалась. Осташков, благословивши и поцеловавши дочь, вышел к лошади и вывел ее под уздцы за ворота. В ожидании своих спутниц он не раз поправил хомут на своем бурке и осмотрел самого себя спереди и по возможности сзади. Наконец постучал в окно кнутовищем и велел выходить поскорее.

Наконец женщины показались в сопровождении детей, которые бежали вслед за ними, заглядывая в заплаканные лица матери и бабушек. Растрепанная и вся красная от слез, Наталья Никитична вынесла Сашу на руках и сама посадила ее в телегу возле Прасковьи Федоровны, которая больше всех сохраняла присутствие духа и даже выражала на лице своем какую-то особенную важность и торжественность.

– Прощай, моя ласточка, прощай, мой соколик, прощай!.. – твердила Наталья Никитична, следуя за тронувшейся телегой и приноравливаясь как бы еще разок поцеловать уезжающую Сашу.

Но Никеша взмахнул кнутом, бурка побежал рысью, и Наталья Никитична оторвалась от телеги. Грустно, сквозь слезы, смотрела она вслед уезжающей внучке, потом подперла рукою щеку, покачала головой и грустно проговорила:

– Что-то будет с тобой, мое солнышко!..

II