Читаем ББК84Р7-4 М17 полностью

Пилат задал вопрос. Гаврик ответил. Пилат снова спросил. Гаврик снова ответил, он ведь так долго тренировался отвечать на вопросы.

Так они стали разговаривать. Пилату очень понравилось беседовать с Гавриком, и он предложил Гаврику остаться во дворце и стать его собеседником.

Пилат сказал так:

— Кто окружает римского прокуратора? Только враги и слуги. Спасибо моей жене Клавдии, которая вопреки традициям поехала со мной в Иудею. Если бы не она, мне совсем не с кем было бы поговорить. Человек, ворвавшийся в мой дом на шакале, не может

быть слугой. И на врага ты тоже не похож. Ты будешь моим собеседником.

Гаврик улыбнулся почему-то виновато и добавил:

— Знаешь, Гершен, отвечать на вопросы великого Понтия Пилата интересней, чем на свои собственные. Правда?

Комиссар не ответил. Он думал о другом. Комиссару стало ясно, почему Пилат так много и так искренно говорил с ним: римскому прокуратору просто не с кем было поговорить. А человеку для жизни необходим человек, так уж устроен мир.

Пилат прав: враги есть у любого, слуги найдутся, особенно, если у тебя есть деньги и власть, а вот человек рядом...

И еще комиссар вспомнил — он читал об этом в Библии — слова, которые сказал Понтий Пилат, когда вывел Иисуса перед народом.

Пилат сказал:

— Се — человек!

А Гаврик продолжал щебетать:

— Я не забыл ему рассказать про тебя. Он тебя спас. Он — хороший. Хороший. Знаешь, что он мне дал? — И Гаврик стал перечислять все, что у него теперь было: — У меня есть много комнат. Еды сколько я захочу. У меня есть сколько угодно служанок, с которыми я могу делать все что угодно. А за это я должен всего лишь разговаривать с Пилатом, рассказывать ему разные истории и давать советы.

Маленький, смелый, свободный Гаврик, оседлавший шакала, Гаврик, который ловил людей в капканы и приводил к себе в дом, чтобы с ними поговорить, — ты ли это?

Что плохого в том, что человек будет жить в роскоши? Ничего. Только Гаврик, живущий во дворце и услаждающий Понтия Пилата беседой, — это уже не Гаврик, это уже совсем другой человек. Его, пожалуй, даже Гавриком не назовешь.

— А тебе не жалко своего домика и своей свободы? — спросил комиссар.

Гаврик как-то сразу сник, задумался. А потом сказал:

— Знаешь, есть такая история. Росли дуб и тростник. Дуб был могучий, сильный, красивый. А тростник — худенький и неказистый. И вот налетела буря. Сильный дуб начал сопротивляться ей, потому что он был очень гордый. А тростник начал кланяться вежливо, сгибался, как мог. И чем дело кончилось, понимаешь? Буря вырвала дуб с корнем, и дерево погибло. А тростник распрямился и продолжал жить. — Гаврик помолчал и спросил: — Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Гард. — Мне надо идти.

— Конечно, конечно, — засуетился Гаврик. — Ты только скажи: тебе понравилось, как я тебя принял? Правда, богато? По всем традициям. Тебе понравилось?

Гарду не хотелось огорчать Гаврика, и он сказал:

— Очень.

Гаврик расплылся в улыбке.

Гаврик провел комиссара по лабиринтам дворца, открыл входную дверь, обнял:

— Иди по дороге все время прямо и выйдешь к долине Кедрона. Заблудишься — спросишь. Извини, но я не могу тебя проводить. Вдруг Пилату захочется поговорить, а меня не будет? Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Гард и вышел в темноту.

— Если тебе будет плохо, приходи. Обязательно приходи! — крикнул ему вслед Гаврик.

Комиссар шел по брусчатой мостовой и считал.

Номенклатор — первый.

Понтий Пилат — второй.

Гаврик? Да, Гаврик — третий. Тот человек, который угощал его, конечно, не был тем Гавриком, который поймал его в капкан, пошел с ним в неизвестное, а потом скакал на шакале.

Проклятье, черт возьми, не обмануло: Гаврик, оседлавший шакала, на самом деле умер.

В этой стране мистика работала — это факт. Не надо этому удивляться, с этим придется смириться. И значит, прежде чем найти Иисуса, ему надо встретить еще одного человека. Кого угодно, с кем можно поговорить. И только после этого искать Иисуса.

И на все это у комиссара Гарда в запасе была всего лишь одна ночь.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Опять — темнота. И опять конечно же непроглядная. На этот раз она накрыла комиссара на улицах Иерусалима.

Редкие прохожие, к которым Гард хотел обратиться, шарахались и прижимались к стенам, никто не хотел с ним разговаривать.

Комиссар Гард шел быстро и целеустремленно. Со стороны могло показаться: этот человек очень хорошо знает, куда и зачем идет.

Самое странное заключалось в том, что так оно и было. Гарду казалось, что его влечет какая-то непонятная сила, и влечет, куда надо.

В который раз комиссар решил подчиниться этой силе.

«С кем же я буду разговаривать в этом пустом черном городе? — думал Гард. — До встречи с Иисусом мне непременно надо встретиться с кем-нибудь. Непременно».

Когда город кончился, люди исчезли вовсе. И звуки исчезли. Только пощелкивание цикад да шорох крыльев летучих мышей.

Гард посмотрел на небо: нет, светлеть вроде не собиралось. Значит, время еще есть.

Приближение реки он почувствовал раньше, чем ее увидел: повеяло прохладой.

На берегу реки сидел человек, неподвижный, словно камень.