Читаем Батарея полностью

– В таком случае доложите ему о том, что совершенно очевидно: работали наши бомбардиры, корабельные и береговые, слаженно; наступление противника приостановлено; основные силы его частично истреблены, частично развеяны и деморализованы.

– Хорошо говоришь, Гродов! Прямо-таки очень хорошо говоришь!

– Не «хорошо», а правильно, – не воспринял его восторга комбат.

– Э, я тоже на докладах всегда правильно говорю. У командующего флотом, в штабе, у командующего базой… Везде правильно говорю. А все почему-то считают: «Не то! Учись докладывать, говорят, капитан третьего ранга, иначе тебе никогда не стать капитаном второго…» А ты говоришь правильно и… красиво. Я послал за тобой катер. Через пять минут он будет у твоего батарейного причала.

– Но я не могу оставить батарею, – холодно возмутился капитан такой вольностью командира эсминца.

– Кто сказал, что не можешь? В какой инструкции такое написано? Корабль может уплыть или затонуть, но все равно время от времени я оставляю его на своего первого помощника. А что может произойти за полчаса с твоей в землю врытой батареей? Я твой КП вижу в бинокль, ты тоже посмотри в стереотрубу: катер уже на подходе, и долго ему там стоять, перед противником засвечиваться, не положено.

Что-что, а уговаривать Горидзе умел. Этим сугубо кавказским искусством он, очевидно, владел в совершенстве. Порыв, который заставил комбата передать командование своему заместителю Лиханову, выйти из подземелья и сесть в катер, вскоре, уже на палубе эсминца, четко сформулировал сам Горидзе.

– Ты ведь и по форме одежды, и по духу своему – моряк. А моряк время от времени должен отрываться от земли и выходить в море, иначе какой он моряк?

После многих дней, проведенных в основном в подземном командном пункте, в потерне и бетонных орудийных капонирах (на поверхность, особенно днем, бойцы батареи старались выходить как можно реже, дабы не демаскировать объект), палуба корабля, залитая лучами августовского солнца и овеянная освежающим морским ветерком, показалась Гродову иным миром, иной реальностью. Ощущение того, что ты с товарищами отрезан по суше от остальной армии, от всей страны, которым неминуемо проникался каждый краснофлотец там, в гарнизонных подземельях, в нескольких километрах от передовой, здесь, на корабле, как-то неожиданно исчезало.

Та последняя связь с Севастополем, Крымом и Кавказом, которая имелась у всего Одесского оборонительного района благодаря кораблям, здесь, на палубе «Батуми», приобретала некий вполне осязаемый смысл. Само осознание того, что этот корабль может увезти тебя на Большую землю, уже способно было избавлять всякого окруженца от комплекса оторванности, отчужденности, развеять смуту неминуемости поражения. При том что сам Гродов, уже прошедший через «румынский плацдарм» и батарейный укрепрайон, был подвержен этому чувству менее других, оказавшихся в эти дни на «одесском пятачке» обороны.

Интуитивно улавливая это, Горидзе не торопился уводить гостя в кают-компанию, где камбузная команда уже накрывала скромный фронтовой стол для короткой встречи комбата со свободными от вахты офицерами эскадренного миноносца.

Зная, что в любую минуту штабы полка морской пехоты или полка пограничников могут запросить у него помощи, Горидзе, как командир судна, дежурного по Восточному сектору обороны, старался не очень далеко уходить от берега. Но, с другой стороны, он предпочитал держаться поближе к группе ожидавших на рейде судов, а значит, и к порту, по опыту зная, что румынские пилоты, как правило, опасаются вступать в схватку с подобными группами, подставляя свои самолеты под «частокол» из десятков зенитных орудий и пулеметов. Тем более что к защите этих судов тут же подключалась небольшая флотилия из юрких сторожевиков и бронекатеров, которые тоже обладали зенитным прикрытием и которые обычно скапливались на ближнем рейде, в нужный момент приходя на помощь то ли портовым зенитчикам, то ли прибрежной пехоте.

А вот город отсюда, со стороны моря, производил угрюмое впечатление. В бинокль было видно, что многие здания уже давно превратились в руины, особенно те, что располагались неподалеку от порта.

– Главное, чтобы оперный театр так и остался нетронутым, – попытался развеять его впечатления Горидзе. – Остальное отстроим.

– Что он в самом деле не получил ни одного осколка, как об этом говорят?

– Пока ни одного, постучим по дереву, – постучал он кулаком по своему лбу. – Румыны берегут для себя, мы – для себя; так, совместно, от самих же себя и спасаем. Лично я решил, что после войны обязательно поселюсь в Одессе, а ты?

– По характеру своему я – странствующий рыцарь, который все больше привыкает к бивуачной жизни.

– Для сухопутного офицера это правильно, – признал капитан третьего ранга. – Но для моряка всегда важно знать порт приписки и верить в надежность причала.