Читаем Бархатные коготки полностью

Миссис Милн настолько притерпелась к этим причудам, что перестала их замечать, я тоже со временем, как уже было сказано, пообвыклась и утром, одеваясь, кричала Грейс:

— Какой цвет у нас сегодня? Что мне надевать: голубой саржевый костюм или оксфордские штаны? — Или: — Чего ждать на ужин — крыжовника или баттенбургского печенья?

Видя в таком распорядке своеобразную игру, я не имела ничего против; житейская философия Грейси была, по мне, ничуть не хуже прочих. А ее главное пристрастие — к ярким сочным цветам — я вполне понимала. Ведь город пестрел множеством красивых красок, и Грейс, можно сказать, учила меня смотреть на них другими глазами. Во время прогулок я обращала внимание на картинки и одежду, которые понравились бы Грейс, и кое-что приносила домой. У Грейс было множество громадных альбомов, куда она вклеивала вырезки и лоскутки, я же выискивала для нее журналы и книжечки, чтобы пустить под ножницы. Я покупала ей у цветочниц фиалки, гвоздику, бледно-лиловый кермек, голубенькие незабудки. Когда я вручала ей подарки, широким жестом, как фокусник, извлекая их из-под одежды, она заливалась румянцем от удовольствия и иногда в шутку приседала. Миссис Милн расплывалась в улыбке, но качала головой и притворялась, что сердится.

— Ай-яй-яй! Кончится тем, что ты совсем вскружишь девочке голову!

И меня посещала мысль: как же она столь усердно скрывает свою дочь от алчных взоров дерзких юнцов и в то же время безмятежно, ни о чем как будто не думая, позволяет нам с Грейс разыгрывать сценки ухаживания.

Однако плавное и приятное течение жизни в этом доме не располагало к длительным размышлениям.

И меня, после разрыва с Китти, как раз устраивало подобное бездумное существование.

*

Так текли месяц за месяцем. Подошел мой день рождения; в прошлом году я его не отмечала, но на сей раз были и подарки, и торт с зелеными свечками. Подошло Рождество, с новыми подарками и торжественным обедом. Где-то в укромном уголке сознания таилась память о двух счастливых встречах Рождества с Китти; всплыли воспоминания и о семье. Дейви небось уже женат, а то и сделался отцом — а я, соответственно, тетей. Элис стукнуло двадцать пять. Отмечают зимние праздники без меня и, быть может, гадают, где я и как; и Китти с Уолтером тоже. Пусть гадают, подумала я. Миссис Милн, подняв стакан, пожелала нам троим счастливого Рождества и Нового года, и я с улыбкой поцеловала ее в щеку.

— Замечательное Рождество! — воскликнула она. — Вот я, вот две мои любимые девочки. До чего же повезло нам с Грейс, когда ты, Нэнс, постучалась в нашу дверь!

В глазах у нее блеснула влага. Прежде я уже слышала подобное от миссис Милн, но так прочувствованно она говорила впервые. Я понимала, о чем она думает. Она начала видеть во мне дочь — во всяком случае, сестру ее настоящей дочери, добрую старшую сестру, на которую можно положиться, на которую можно оставить Грейси, когда самой миссис Милн не станет…

От этой мысли я вздрогнула, однако других жизненных планов у меня не было, как и другой семьи, собственной сестры и, уж точно, сердечной привязанности. И я отозвалась:

— А мне-то до чего повезло! Пусть бы все так оставалось вечно!

Миссис Милн сморгнула слезу и взяла мою неясную белую ладонь в свою — старую и загрубелую. Грейси смотрела на нас радостно, однако рассеянно, поглощенная атмосферой праздника. Волосы ее при свете свечей отливали золотом.

В тот вечер я, как обычно, отправилась на Лестер-сквер. Даже в Рождество там хватало мужчин, искавших продажной любви.

*

При всем том дела шли в зимние месяцы вяло. Туманы и ранние сумерки благоприятствуют тем, кто таится, однако никому не хочется расстегивать брюки, когда на соседней стенке наросли сосульки, и мне тоже не хотелось опускаться коленями на скользкие булыжники или слоняться по Уэст-Энду в короткой курточке, демонстрируя свой завлекательный зад и свернутый платок внизу живота. Я радовалась тому, что имею уютное жилье; в январе всех подряд моих сотоварищей косили болезни: лихорадка, грипп или того хуже; Милашка Элис всю зиму кашлял и беспокоился, как бы невзначай не откусить клиенту орган, стоя перед ним на коленях.

С приходом весны, однако, вечера стали теплее, что благоприятным образом сказалось на моем необычном ремесле, однако меня одолевала лень. Большую часть вечеров я проводила дома, у себя в комнате; не спала, а только лежала полуодетая, с открытыми глазами, или же курила, наблюдая, как дрожит погасающее пламя свечи. Мне нравилось распахивать окно, впуская внутрь голоса города: грохот кебов и фургонов с Грейз-Инн-роуд, выкрики, стук, шипенье пара с Кингз-Кросс, голоса под окнами — обрывки споров, доверительных бесед, приветствий. «Ну ладно, Дженни!», «До вторника, до вторника…». Знойным душным июнем я завела себе привычку усаживаться на балкончике высоко над Грин-стрит и услаждать себя ночной прохладой.

Я провела так пять десятков летних вечеров и, надо сказать, за редким исключением все они были похожи, как близнецы. И все же был среди них один, который хорошо мне запомнился.