Читаем Бархатные коготки полностью

В ее тоне не чувствовалось недовольства или недоверия — она была заинтересована. Я кивнула, развязала свой мешок и извлекла оттуда мундир (мне попалась под руку верхняя часть гвардейской униформы). Встряхнула и приложила к себе, с надеждой глядя на миссис Милн.

— Ух ты, — сказала она, скрещивая руки на груди, — да он красавчик, верно? Такой моей девочке понравится. — Она указала рукой на дверь. — Вы позволите?.. — Выйдя на лестничную площадку, миссис Милн крикнула: — Грейси! — Внизу послышались шаги. Миссис Милн наклонила голову. — Она немножко пугливая, — шепнула миссис Милн, — не обращайте внимания, если начнет чудить. Так уж она привыкла.

Я неуверенно улыбнулась. Тут же на лестнице зазвучали шаги, и Грейси, войдя в комнату, остановилась рядом с матерью.

Я ожидала увидеть писаную красавицу. Грейс Милн не отличалась красотой, но у нее, как я сразу заметила, была очень необычная внешность. Сколько ей лет, догадаться было трудно (можно было дать от семнадцати до тридцати); тонкие, как лен, волосы свободно свисали по плечам, как у маленькой девочки. Подбор одежды был самый странный: коротенькое голубое платьице с желтым фартуком, а снизу яркие чулки в стрелках и красные бархатные шлепанцы. Глаза у Грейс были серые, щеки бледные как полотно. Черты лица какие-то смазанные, словно это был рисунок, по которому кто-то нерешительно прошелся резинкой. Говорила она низким, чуть скрипучим голосом. Только тут я с опозданием догадалась: Грейс была дурочкой.

Разумеется, чтобы все это разглядеть, мне не потребовалось и секунды. Грейс повисла на руке матери и, когда нас друг другу представляли, робко пряталась за ее спину. Теперь же она с явным восторгом разглядывала мой мундир, и я заметила, что ей отчаянно хочется погладить яркий рукав.

В конце концов, это была красивая вещь.

— Хотите померить? — спросила я. Грейс кивнула, потом посмотрела на мать. — Можно?

Миссис Милн сказала, что можно. Я подержала для нее мундир, потом зашла спереди, чтобы застегнуть пуговицы. Как ни странно, алая саржа с золотой отделкой удачно сочеталась с ее волосами, глазами, платьем и чулками.

— Вы прямо как циркачка, — сказала я, когда мы с миссис Милн отступили, рассматривая Грейс. — Дочка инспектора манежа.

Грейс расплылась в улыбке, отвесила неуклюжий поклон. Миссис Милн, рассмеявшись, зааплодировала.

— Можно, я его заберу? — спросила Грейси.

Я помотала головой.

— Честно говоря, мисс Милн, я не могу без него обойтись. Будь у меня два одинаковых…

— Что ты, Грейси, — вмешалась мать, — и не думай. Мисс Астли нужен этот костюм для театральных выступлений. — Грейс скорчила гримасу, но не слишком огорченную. Миссис Милн перехватила мой взгляд. — А нельзя ли будет ей время от времени брать его ненадолго поносить? — шепнула она.

— Пусть берет хоть все костюмы разом, мне не жалко.

Когда Грейс подняла глаза, я подмигнула, и она, чуть зардевшись, опустила голову.

Миссис Милн тихонько поцокала языком и сложила руки на груди.

— Думаю, мисс Астли, вы нам очень даже подойдете.

*

Я вселилась немедленно. Весь остаток дня ушел на то, чтобы распаковать мой скромный багаж, Грейс вертелась тут же, то и дело восхищенно вскрикивая, миссис Милн принесла чаю, потом еще, с печеньем. К ужину обе уже звали меня Нэнси, и этот ужин, состоявший из пирога, горошка и соуса, а на десерт — бланманже в формочках, был первой за долгое время семейной трапезой, в которой я участвовала (предыдущая состоялась больше года назад в Уитстейбле).

На следующий день Грейси перемеряла в разных сочетаниях все мои костюмы, и ее матушка хлопала в ладоши. На ужин были сосиски, потом печенье. Покончив с ним, я переоделась, чтобы отправиться в Сохо; увидев меня в сарже и бархате, миссис Милн зааплодировала снова. Она заказала для меня ключ, чтобы ночью, когда вернусь, мне не пришлось их будить…

Я словно бы поселилась на небесах у ангелов. Можно было уходить и приходить в любое время, носить любую одежду — миссис Милн не возражала ни словом. Я могла явиться с застывшей на воротнике спермой — квартирная хозяйка брала пиджак из моих дрожащих рук и замывала, приговаривая: «Ну кто ж так неосторожно обращается с супом!» Я могла проснуться в дурном настроении, мучимая воспоминаниями, — миссис Милн же, ни о чем не спрашивая, тем усердней накладывала мне на тарелку еду. По-своему она была так же простодушна, как ее дурочка дочь; она была добра ко мне ради Грейси, потому что я любила ее дочку и баловала.

Я, например, терпимо относилась к пристрастию Грейс к ярким краскам. Замечалось оно сразу же, стоило только войти в дом, но лишь через три дня я начала постигать в ее мании систему, которая, будь я, как обычная девушка, в плену собственных привычек, довела бы меня до безумия. В среду на первой неделе я спустилась к завтраку в желтой жилетке, и миссис Милн вздрогнула:

— Грейси не очень любит по средам в доме желтые краски.

Однако через три дня к чаю был подан яичный крем: по воскресеньям как будто еде непременно полагалось быть желтой…