Читаем Бархатные коготки полностью

Когда они это делали — когда напрягались, и ловили воздух, и где-нибудь в переулке, во дворике или в кабинке общественной уборной, под журчание воды, нашептывали мне свои желания, я отворачивала лицо, пряча улыбку. Если они походили на Уолтера, тем лучше. Если нет — что ж, все они были мужчины и (что бы они сами о себе ни думали) с расстегнутой ширинкой ничем не отличались друг от друга.

Возбуждая их похоть, я ни разу не испытала ее сама. Мне не нужны были даже монеты, которые они мне давали. Меня можно было сравнить с человеком, милостью воров лишившимся всего, что для него ценно и дорого, и вот он тоже принимается воровать, не ради того, чтобы завладеть имуществом соседа, а чтобы просто нанести ущерб. Я жалела только о том, что, устраивая каждый день такие захватывающие представления, не имею зрителей. Оглядывая безотрадный темный угол, где мы с очередным джентльменом исполняли сцену страсти, я желала, чтобы булыжники превратились в подмостки, кирпичи — в занавес, снующие туда-сюда крысы — в ослепительные огни рампы. Мне хотелось, чтобы за нашим совокуплением наблюдала бы хоть одна — всего одна! — пара глаз, глаз знатока, способного оценить, как хорошо играю свою роль я и как одурачен и унижен мой глупый, доверчивый партнер.

Но на это — в данных обстоятельствах — надеяться не приходилось.

*

Около полугода все протекало гладко: и моя бесцветная жизнь у миссис Бест, и вылазки в Уэст-Энд, и занятия продажной любовью. Мой небольшой запасец монет таял, таял и наконец растаял совсем, а поскольку, кроме проституции, я ничего не знала и ничем не интересовалась, дальше я стала обеспечивать себе пропитание уличными заработками.

О Китти по-прежнему не поступало новостей — ни единого слова! В конце концов я заключила, что она, наверное, отправилась с Уолтером попытать счастья за границу — может, в Америку, о которой мы с ней в свое время подумывали. Месяцы выступления в мюзик-холле отодвинулись в отдаленное, никак не связанное с действительностью прошлое. Раз или два, обходя центр города, я встречала старых знакомцев: паренька, с которым вместе выступала в «Парагоне», гардеробщицу из «Бедфорда» в Кэмден-Тауне. Однажды вечером я, опершись о колонну на Грейт-Уиндмилл-стрит, наблюдала, как выходила из дверей «Павильона» Долли Арнольд (она играла Золушку в «Британнии», когда Китти была Принцем) и как ее усаживали в карету. Наткнувшись глазами на меня, она моргнула и перевела взгляд в сторону. Быть может, мое лицо показалось ей знакомым, или она признала во мне юношу, с которым вместе выступала, а может, у нее просто мелькнула мысль: вот жмется в тени несчастный педераст, высматривая клиентов. В одном я была уверена: она не увидела во мне Нэн Кинг. На миг мне захотелось перейти на ту сторону улицы, открыть, кто я, и спросить, нет ли новостей о Китти, но миг этот тут же улетучился, кучер тронул поводья, и карета с грохотом покатила прочь.

Нет, если я соприкасалась сейчас с театром, то только в связи со своим новым ремеслом. Я обнаружила, что мюзик-холлы Лестер-сквер, те самые, на которые мы с Китти два года назад взирали с такими надеждами, — эти мюзик-холлы известны в среде мужчин-проституток как место поисков и встреч. Особенно «Эмпайр» — там так и кишели гомосексуалисты; они прохаживались по променаду бок о бок со шлюхами или сбивались в кучки, обменивались сплетнями, делились удачами и неудачами, приветствовали друг друга шумными хлопками рук и странными тонкими голосами. Они не смотрели на сцену, не приветствовали актеров, не аплодировали, а только изучали себя в зеркале, обозревали другие пудреные лица или (более скрытно) бросали взгляды на джентльменов, которые быстрым или замедленным шагом проходили мимо.

Мне нравилось с ними прохаживаться, смотреть на них и показывать себя. Нравилось обходить «Эмпайр» — самый красивый зал в Англии, как сказал в свое время Уолтер, зал, куда так страстно (и тщетно!) стремилась быть приглашенной Китти; нравилось фланировать там спиной к его прославленной золотой сцене: костюм мой сияет в немилосердном свете электрических канделябров, волосы отливают глянцем, брюки топорщатся, губы алеют, от фигуры, поз тянет, как любят говорить педерасты, лавандой, значение их бесстыдно-очевидно и… обманчиво. Ни на певцов, ни на комедиантов я не взглянула ни разу. С этим миром я покончила навсегда.

Все, как я уже говорила, шло гладко, но в первые теплые дни весной 1891 года, то есть спустя год с лишним после моего бегства от Китти, мирное течение моей жизни было прервано неприятностями.