В своих беззаботных прогулках по Уэст-Энду я обычно сторонилась этого места, а если пересекала его, то быстрым шагом: я не забывала мой первый заход туда с Китти и Уолтером — воспоминания не из тех, которые часто хотелось воскрешать. Но в тот раз я пошла туда намеренно. У памятника Шекспиру я, как прежде, остановилась, обозревая ту же картину. Мне вспомнились слова Уолтера: мы находимся в самом сердце Лондона, и что, по-вашему, заставляет биться это сердце? Разнообразие! В тот день я обвела взглядом площадь и изумилась тому, что сочла всем разнообразием мира, сведенным воедино в этом поразительном месте. Я видела богачей и бедняков, процветающих и убогих, белых и чернокожих — торопившихся бок о бок. Передо мной предстало огромное гармоничное целое, и я была заворожена мыслью, что в нем найдется местечко и для меня, подруги Китти.

Как же изменилось с тех пор мое ощущение этого мира! Я узнала, что лондонская жизнь еще необычней и разнообразней, чем мне казалось прежде, но не все ее гигантское разнообразие открыто взгляду случайного наблюдателя; что не все составляющие части города сочленяются с другими гладко и благополучно, что они задевают, толкают и теснят друг друга; что иные из страха держатся в тени и показываются только тем, кто заведомо их не обидит. И вот, без моего ведома и согласия, меня приметил один из этих таящихся и признал за своего.

Я посмотрела на снующую по сторонам толпу. Тут было три или четыре, а может, пять сотен людей. Сколько из них подобных тому джентльмену, которого я только что ласкала? Задумавшись об этом, я перехватила один, потом другой направленный на меня взгляд.

Быть может, с тех пор как я вернулась в мир юношей, таких взглядов было брошено множество, просто я их не замечала или не понимала, что они означают. Теперь же я, напротив, очень хорошо их поняла… и меня вновь бросило в дрожь, одновременно от удовольствия и от злорадства. Вначале я надела брюки, чтобы избежать мужских взглядов, но теперь, под взглядами этих мужчин, решивших, что я на них похожа, что я такая… я не досадовала, нет, я в некотором роде чувствовала себя отомщенной.

Неделю или две я продолжала бродить, наблюдать и изучать признаки и повадки мира, куда я ненароком попала. Бродить и наблюдать — вот на чем был этот мир сосредоточен; бродишь и показываешь себя, наблюдаешь, пока не встретишь лицо или фигуру, на которых остановится взгляд; тогда кивок, подмигиванье, поворот головы, демонстративный шаг в сторону закоулка или меблированных комнат… Вначале, как было сказано, я не участвовала в этом обмене знаками, но просто их подмечала и ловила на себе бесчисленные пытливые взгляды… иногда ради шутки на них отвечала, но в большинстве случаев с беззаботным видом отводила глаза в сторону. Однако в один прекрасный день мне снова встретился джентльмен, отдаленно похожий на Уолтера. Все, что ему было нужно, — это чтобы я его гладила и шептала в ухо непристойные нежности — требования вполне умеренные. Если я немного поколебалась, он этого не заметил. Я назвала свои условия — тот же соверен — и отвела джентльмена в тот же закоулок, где обслужила его предшественника. Его член показался мне довольно маленьким, но, как в прошлый раз, я похвалила его вид и размеры.

— Ты красивый мальчик, — шепнул мне потом клиент.

Монета перекочевала в мою руку незамедлительно.

И вот, с той же судьбоносной легкостью, какой было отмечено начало моей карьеры в мюзик-холле, я довела до совершенства свой новый образ и сделалась продажным мужчиной.

Глава 9

Неожиданный, казалось бы, поворот: сначала певица, изображающая петиметра, а затем проститутка мужского пола. Но, собственно, мир артистический и мир голубой любви, где я начала подвизаться, не так уж меж собой различны. Родная страна обоих — Лондон, столица — Уэст-Энд. Оба представляют собой чудное смешение волшебства и необходимости, блеска и пота. В обоих имеются свои типы: инженю и гранд-дамы, восходящие и заходящие звезды, главные имена на афишах и рабочие лошадки…

Все это я медленно, но неуклонно познавала в первые недели моего ученичества, точно так же как изучала рядом с Китти ремесло певицы. К счастью, я встретила друга и советчика в лице юноши, с которым разговорилась как-то поздним вечером, когда мы оба спрятались от внезапного ливня в дверях дома на краю Сохо-сквер. Он принадлежал к женственному типу, из тех, кого кличут марианнами, и, как у них принято, присвоил себе женское имя — Элис.

— Так зовут мою сестру, — сказала я, когда это услышала, и он улыбнулся.

Его сестру, сказал он, тоже звали Элис, только ее нет в живых. Я поведала, что не имею понятия, жива ли моя сестра, и не особенно об этом забочусь; его это не удивило.