Читаем Банджо полностью

Сидевшие за столом тихо переговаривались, и в их голосах было слышно сочувствие.

- Похоже, этот новенький совсем ослаб.

- Ага! Ослабнешь после семи месяцев одиночки.

- Семь месяцев? Это невозможно выдержать!

- Нет, точно! Мне сам Коули говорил. Его продержали в том гробу семь месяцев.

- Ставлю на кулек курева, что он долго не протянет.

- Да чего тут спорить! И так видно.

После еды в его глазах несколько прояснилось. Он осмотрелся: за столом сидело человек пятьдесят, черных, смуглых, желтых, краснокожих. А какого он цвета? Если бы он спросил у кого-то, ему бы сказали, что лицо у него цвета дохлой рыбы. Он вдруг понял, что только он и охранник - белые, а все остальные - цветные. Это наверное, должно было их сплачивать против белых.

Для Белински день прошел в наблюдении и выжидании. Заключенные, работавшие в наполненной паром прачечной, пол которой был постоянно залит водой, относились к нему с подозрением, считая что его подсадил к ним начальник тюрьмы, чтобы за мизерное вознаграждение докладывать об услышанном и увиденном. Может быть, его перевели из одиночного заключения за обещание быть стукачом.

Как только Белински почувствовал это настроение недоверия к нему, он задал себе вопрос: а что, собственно, они хотели скрыть? Незаконную игру в карты на деньги? Воровство? Незаконные передачи в тюрьму? Нет. Тут было что-то другое, значительно более существенное, какое-то скрытое движение, может быть, растущее недовольство, готовое разразиться взрывом. И он оказался в самой гуще этих настроений.

Они разговаривали друг с другом на смеси английского и испанского, применяя слова и выражения, известные только им. При этом они, казалось, едва шевелили губами. Их взгляды сдирали с него кожу.

Снова прозвенел звонок. На этот раз их кормили фасолью и хлебом. Хлеб был заплесневевшим, но Белински съел все до крошки. За столом царило напряженное молчание; заключенные ковырялись в жестяных тарелках, беспокойно возили под столом ногами; чувствовалось, что они сердиты и раздражены; ложки, противно скрипевшие по жести тарелок, казалось, тоже возмущались: разве это еда?

Когда заключенных стали разводить по блокам, Гриздик остановил Белински и приказал ему перейти в конец длинной цепочки людей, расходящихся по камерам. Передней стенки в камерах не было - вместо нее от пола до потолка подымались толстые стальные прутья, сквозь них были видны нары, на которых лежали и сидели черные, смуглые, желтые и краснокожие. Целая многонациональная страна, сотни и сотни каторжников, готовых на что угодно.

Белински отвели в другой блок камер - туда, где размещались белые.

Интересно, зачем они с ним так поступают? Почему они днем отправляют его к цветным, а ночью к белым? А, все очень просто: любой неосторожный шаг - и его убьют либо те, либо другие.

Белые лица смотрели на Белински сквозь решетки - что это еще за бледное чучело?

- Заходи сюда, - сказал Гриздик, останавливаясь у первой открытой двери.

Белински послушно, как кукла, зашел в камеру; он думал о том, что он действительно превратился в куклу, выхолощенную, лишенную признаков пола, лишенную основных признаков человека... Но все равно, поспешил он напомнить себе, ты останешься человеком!

Дверь захлопнулась с грохотом, в котором не было ничего человеческого - железо ударялось о железо. Его мир снова резко сузился - бетонные стены, стальные прутья. Двухэтажные нары с двух сторон. Серые одеяла. Параша... Гремели ключи в замке... Бетон, выкрашенный серой краской, пятна от влаги. Тяжелый дух, разлитый повсюду, исходящий от людей, гниющих в камерах на тысячах нар.

Белински кивнул человеку, лежавшему на нижних нарах.

- Свеженький, - проворчал человек, глядя на нары над ним. - Опять будет ловить рыбку - и все, на меня. Везет же мне - сначала черномазый, теперь дохлик какой-то.

Человек был очень красив, под стать самому Рудольфе Валентине, но выражение на его лице являло собой такое презрение к жизни, что поэтичность черт превращалась в маску убийцы.

- Меня называют Чарльз Белински, - сказал Белински.

- А я - Роки Лучиано.

- Чикаго?

- Нет, Детройт. Назывались мы "Фиолетовые". Дали двадцать лет за грабеж. Если буду примерно себя вести - скостят до пяти.

- А мне дали девяносто девять лет. Но я ничего не сделал.

- А, теперь я знаю, кто ты, - сказал Роки. - Ты этот чокнутый, который девочек резал! Точно-точно. Вот что я тебе скажу, приятель - одна из тех девочек была из итальянской семьи. И если чуть что не так - на следующее утро ты уже не проснешься. Понял?

- Понял. Я свой урок уже выучил, - ответил Белински тихо и искренне.

- А за что тебя упекли в подземную одиночку? - спросил Роки с ухмылкой. - Дал по морде охраннику?

- Не знаю, - сказал Белински. - Не помню. Пришел в себя в темноте. На голове шишки, все лицо разбито, все тело болит. Пытался припомнить, кто я такой, а потом понял - а какая, собственно, разница, как меня называют?

- Да брось ты херню пороть, маньяк, - процедил Роки.