– Положи на место, для бритья подмышек эта штука не подходит. Чего уставилась? Пора милицию вызывать?! Багдадского вора всякой десертной железякой не запугаешь! Так ты сама свалишь, или всё-таки чем-нибудь подтолкнуть?!

– Я всего лишь сопровождаю моего достойного господина в его собственный дом, – чуть скрипя зубами, отозвалась женщина. – Он уже раскаивается в том, что заговорил с вами, почтеннейшие. И будет раскаиваться ещё очень долго. – Она быстрыми шагами догнала Али-Бабу, потом, словно вспомнив что-то, резко обернулась: – Мне показалось, будто бы вы в чём-то упрекали его? Никому не дозволено обижать моего хозяина. Не делайте так больше, уважаемые…

Лев был уверен, что женщина лишь поправила вуаль, и только поэтому даже не дёрнулся, когда маленький кухонный нож сверкающим шмелем впился в глиняную стену у самого его уха. Традиционно побледнеть он догадался гораздо позже.

– Лёва-джан, ты цел?

– Не уверен, щас общупаюсь… вроде да.

– Эта женщина – живое воплощение шайтана.

– Да уж, агрессивный феминизм шагает по Востоку семимильными шагами. Я таких камикадзе только в документальных фильмах видел, сериал «Шокирующая Азия».

– Я тоже в шоке, спаси аллах!

Лев медленно отлип от стены, осторожно вытащил до половины ушедший в саман нож и нервно бросил его на пол. Насреддин, пристально вглядевшись во двор караван-сарая, оставил друга одного и куда-то сбежал. Сам Оболенский не испытывал ни страха, ни восхищения от встречи со столь необычной женщиной. Скорее его распирало от раздражения… «Я не люблю насилья и бессилья!» – наш герой тоже мог бы честно подписаться под этой фразой. Жалкая беспомощность Али-Бабы вызывала здоровую обиду на искажение самой сути мужской природы. Мужчина – представитель сильного пола, и никакая сумасбродная баба с кровавыми тараканами в голове им управлять не может. Не должна, ибо это нарушает промыслы Аллаха, вот! Лев почему-то был свято убеждён, что и Аллах, всемилостивейший и всемогущий, разделял сейчас его возмущение…

– Слушай, Ходжа, я так больше не могу. Пойдём и выскажем этой… фригидной стерве всё, что мы о ней думаем!

Бочком подошедший домулло молча взял друга под руку и быстренько потянул на выход.

– Я всегда знал, что ты со мной! – умилённо выдохнул Оболенский, не сразу улавливая все тонкости ситуации. – А куда ты, собственно, меня тащишь?

– Подальше отсюда, о тупоголовый сын волооких павлинов! Пока ты тут распускаешь хвост неизвестно перед кем, эта подлая женщина, эта нехорошая Марджина, эта… да простит Аллах мой грешный язык! Эта прямая кишка, выпавшая из-под хвоста самого шайтана, донесла на нас страже!

– Упс… похерился курорт на караван-сарае!

– Вот и я говорю: надо грузить хурджины на моего верного ослика и бежать.

– Можешь начинать свой кросс хоть сию же минуту, но мой Рабинович останется тут! – многозначительно привстал Лев.

Домулло не дрогнул и взглянул на него так, словно надеялся испепелить на месте. Ничего не вышло, Оболенский даже не вспотел…

– Чего ты хочешь? – придушенно выдавил Насреддин.

– О неоновый свет моих предвыборных реклам! Стража здесь, тётка здесь, Али-Баба тоже здесь – грех не воспользоваться моментом!

– Этого я и боялся… Что ты задумал, крупный искуситель правоверных?

– Я её украду!

Глава 62