Много дней шли по киргиз-кайсакским степям туркмены, лишь в конце января начали по льду переправляться через Яик. Одолевали реку в разных местах, потому неурядицы возникали тут и там. Задерживали казаки беженцев, отбирали верблюдов, самих сгоняли и держали подолгу у костров. Вестовые с Яика скакали в Оренбург к князю Урусову. Уразумев, что происходит в Хорезме и киргиз-кайсакской степи, высылал людей, чтобы оказали помощь беженцам. Своему помощнику по калмыцким делам полковнику Кольцову князь Урусов велел: «Ежели изволите усмотреть, когда означенные трухменцы к хану Дондук-Омбо кочевать захотят для каких-либо высочайших его императорского величества интересов, препятствовать не надлежит. В гаком случае можете от себя прямо яицкому войску предложить, чтоб оное тем трухмевцам никакого препятствия в том не чинили…»

В начале февраля несколько туркменских караванов достигли улуса Даржи Назарова. Расположив их поодаль от своих кибиток, Даржи взял с собой Союна и ещё трёх старшин, отправился с ними в улус хана Дондук-Омбо. Днём раньше приехал к главному тайдше калмыцкого народа полковник Кольцов.

— Ну, что, тайдша, — приветствовал Кольцов Дондука-Омбо, — ведомо ли тебе, что вновь на твои земли идут трухменцы?

— Слыхал, люди мои доложили мне, — без особой радости отвечал калмыцкий тайдша. — Они бы в вея ко мне дороги не нашли, если бы не мой дядя Дарджи. Этому мёд в рот не клади, лишь бы русским служить, Служба русским для него — слаще мёда.

— Что-то не очень ты жалуешь русскую службу или надоело? — сверкнул глазами полковник Кольцов,

— Нет, господин полковник, мне грех жаловаться на русских. Государыня Айна Иоановна за услуги, оказанные ей в войне против турок, жаловала меня грамотой на ханское достоинство, золотом осыпала и подарками всякими. Жена моя Джана по сей день плачет — жалеет, что русская царица рано померла.

— А может по иной причине твоя Джана слёзы льёт? Она ведь у тебя кубанка… дочь кубанского князя. А ты, усердствуя перед русской императрицей, говорят, всю Кубань разорил, которая на стороне крымского хана стояла. До самого Копыла дошёл, до столицы ихней, и её сжёг дотла. Может, потому и плачет Джана?

— Нет, господин полковник… Джана плачет оттого, что некому теперь будет на моё место сына нашего Рангуна посадить.

— Что-то рано заговорил ты о тронном месте. Тебе жить да жить и управлять своим народом.

— Нет, господин полковник, скоро ко мне смерть придёт. По ночам сам её зову, а отчего зову — не знаю. Как глаза закрою, так и вижу, как она идёт из Джунгарии по степям ковыльным: на плечах у неё белый череп, а в руке кривая палка. Как придёт ко мне в улус, так и хрястнет по голове…

— Не тужи, тайдша, меньше думай о смерти, а больше о делах. Трухменцам вот надо помочь. Шах персидский, как волк, налетел, разогнал всё стадо по миру.

— Чем могу помочь, господин полковник? Всё. что есть у меня, отдам им — с голода не дам умереть. Зиму перезимуют, а потом пусть ищут пропитание…

На другой день въехали в аул Даржи Назаров, а с ним Чистан, Союн и три старшины туркменских. По— братски встретил их Дондук-Омбо, только дяде тихонько на ухо сказал:

— Дядя Даржи, говорят, первыми возлюбили туркмен твои прадеды, это они увели их с Мангышлака на Куму, а теперь ты стараешься. Не боишься, что они, падая от голода, нас с тобой съедят?

— Ничего, племянник. Мы — люди широкодушные, а душу нельзя съесть. Надо написать астраханскому губернатору князю Голицыну, чтобы запросил у царского двора сотню тысяч пудов зерна и хлеба. Пусть триста-четыреста кораблей купеческих доставят на Тюб-Караган продовольствие.

— Ты в уме ли, дядя?! — ужаснулся Дондук-Омбо. — Зачем так много?

— Дорогой мой тайдша, разве ты не знаешь, что триста тысяч кибиток откочевали из Туркмении и теперь стоят на Мангышлаке, Яике и у нас! Вот старшина Союн может подтвердить.

— Видит Аллах, это так. — Союн-ага склонился перед тайдшой. — Не поленись, друг наш Дондук-Омбо, о тебе много слышали, много знаем. Попроси русского господина, пусть напишет о нас письмо в Петербург. Пусть скажет о наших бедах и попросит подданства у русского государя…

— Господин полковник, просьба гостя — закон для меня. Давай бери перо и бумагу, — попросил Кольцова тайдша.

— Сомнительно, однако, чтобы триста тысяч кибиток прикочевали, — проворчал Кольцов, однако расстегнули сумку, достал бумагу и перо с чернильницей.

На другой день гонец с посланием калмыцкого хана поскакал в Санкт-Петербург, к царскому двору…

VII