Читаем Азиаты полностью

Он долго не поднимал голову, боясь увидеть Аллаха, и уже твёрдо уверовал: всё, что произошло в эту ночь, не было сном. Стеснённый чужим духом, Надир-шах с трудом дождался голоса муэдзина, призывавшего к первой утренней молитве. Добрый, идущий из самого сердца клич «Во имя единого и Всевышнего», шах воспринял как тёплый бальзам, положенный на сердечную рану. Выйдя из опочивальни, шах направился по галерее к шейх-уль-Исламу, глядя на стоящих по обеим сторонам гвардейцев. «Стража надёжна, но нет такой стражи, которая могла бы удержать Аллаха», — подумал он, Шейх-уль-Ислам, а попросту мулла-баши, как обращал к нему повелитель Персии, уже стоял на коленях — совершал утренний намаз. Беседуя с Аллахом, он не обратил на своего повелителя ни малейшего внимания, и Надир-шах вновь отметил: «Нет Бога выше, чем Аллах!» Наконец, шейх-уль-Ислам, благообразный старичок в чёрной феске и таком же домашнем халате, встал и отвесил нижайший поклон своему государю.

— Мулла-баши, моё величество этой ночью имело честь общаться с самим Аллахом, — стеснённо проговорил Надир-шах.

— Ваше величество все ваши подданные, следуя примеру своего повелителя, ежедневно общаются с Аллахом. Имя ваше и могущество…

— Подданные общаются с ним не ночью, — жёстко прервал словословие шейх-уль-Ислама Надир-шах. — Я же имел честь беседовать с Аллахом ночью, часа за два до того, как подал свой голос муэдзин. Аллах возбудил дух Тимура и принёс его ко мне, ибо нет ему покоя без надгробного камня, привезённого в Мешхед. Дух Тимура коснулся моей души и привёл её в смятение…

— Ваше величество, я сегодня же, с вашего соизволения, прочту в главной мечети фатиху по успокоению души Тимурленга. Назовите час, когда мы вместе войдём в мечеть Гаухар-шад, ибо простые смертные не могут находиться ни в мечети, ни в усыпальнице Имама Резы во время пребывания там солнцеликого.

— Пойдём в мечеть сейчас же, — приказал Надир— шах, и шейх-уль-Ислам слегка вздрогнул, увидев, какое нетерпение проявляет повелитель.

Не прошло и часа, как усыпальница Имама Резы была оцеплена гвардейцами шаха, образовался живой коридор из пышно одетых нукеров, стоявших по обеим сторонам аллеи, ведущей к усыпальнице восьмого имама. Надир-шах подъехал в карете, запряжённой шестёркой арабских лошадей, и вышел из неё вместе с шейх-уль-Исламом. Толпы паломников, несмотря на холодное зимнее утро, стояли вокруг, наблюдая за повелителен персидской державы. Шах в тёмно-жёлтом бурнусе в тюрбане, под которым горели зеленовато злые усталые глаза и устрашающе, во всё лицо, топорщились чёрные усы, проследовал с мулла-баши и небольшой свитой к айвану Алишера Навои, возвышавшемуся над площадью в два этажа, затем, не останавливаясь у усыпальницы Имама Резы и медресе, вошёл внутрь ярко украшенной изразцами мечети Гаухар-шад. Последовавших за ним и шейх-уль-Исламом сановников Надир-шах остановил движением руки. Оказавшись под огромным куполом, оба встали на колени лицом к амвону, и мулла-баши, постоянно кланяясь, прочёл фатиху. Надир-шах повторял все его движения, прислушался к молитве, но понять её не мог, да и не желал. Кланяясь, он чувствовал, как сваливается с его души тяжкий камень, и думал о нефритовом камне, который он отправит в Самарканд сегодня же…

После посещения мечети Гаухар-шад он уехал во дворец, позавтракал с облегчённым сознанием, что сделал всё, что мог, дабы умилостивить Аллаха и успокоить дух покойного Тимура. Оставалось лишь возвратить ему надгробие и двойные, из семи металлических сплавов, ворота. После завтрака шах хлопнул в ладони и велел гуламам привести к нему шурина Лютф-Али-хана, а также собрать правительственный совет.

После полудня заполнили большую залу сипахсалары, другие военачальники и разные советники шахского двора. Сели вокруг стены у низких столиков, приготовив бумагу и каламы[44]. Надир-шах вошёл в залу последним и уселся в кресло, цепко оглядывая собравшуюся знать — военачальников и дворцовых сановников. Затем взялся за подлокотники кресла, широко расставил ноги и упёрся ступнями в ковёр, словно предостерегая себя от того, что при вращении земной шар может оторвать его от себя. Но это была привычная поза Надир-шаха перед тем, как произнести речь или высказать что-то важное. На этот раз он был торжественно краток:

— Ныне мир, подобно шару, вертится в моей руке…

Тимур сделал камень своей гробницы из нефрита; мы выделаем одну кольчугу из стали, другую из красного золота, осыпанного драгоценными камнями. А из нефрита сделаем пол я облицовку нижней части стены куполообразного здания… А эти вещи, принадлежащие Тимуру и его Биби-ханым, наш дорогой шурин отвезёт назад, в Самарканд, и возложит их на своё место. Приказываю тебе, Лютф-Али-хан, сегодня же отправиться в путь и в точности выполнить наш шахский приказ…