Читаем Аватар судьбы полностью

В итоге, после тщательной подготовки, летом пятьдесят шестого года меня забросили в Москву. Не было никакого прыжка с парашютом или проплыва с аквалангом. Я приехал в составе делегации, с американским паспортом. Сотрудник резидентуры посольства проводил меня (мы тщательно проверялись и сбрасывали «хвосты») на конспиративную квартиру, которую тайно, через третьи руки, за баснословные деньги снимал сотрудник посольства. На квартире я переоделся во все советское. В запечатанном конверте мне вручили мои новые документы. По ним я становился на четыре года младше. В том, пятьдесят шестом году мой двойник закончил среднюю школу в отдаленном районе Красноярского края и приехал в столицу советской империи поступать, как здесь выражались, в вуз, или высшее учебное заведение. У меня на руках имелись паспорт на его имя, аттестат зрелости, приписное свидетельство, справка из поликлиники о медосмотре и комсомольский билет. В карманах также завалялся использованный плацкартный билет на поезд «Москва – Красноярск» и выписанные моим почерком на аутентичный советский листок линованной бумаги адреса нескольких столичных вузов. Я все знал о райцентре, в котором якобы вырос, о моих отце (погибшем на фронте) и матери, умершей в сорок седьмом году. О тетке, что якобы меня воспитала, о школе, одноклассниках, учителях, а также других людях, с кем я в своей прошлой жизни мог общаться: руководителях кружков, библиотекарях, врачах в детской поликлинике и больнице, сотрудниках военкомата. Мне категорически было приказано держаться подальше от учебных заведений или мест работы, связанных с секретностью. Если я вдруг буду поступать в вуз или на службу оборонного характера, мою анкету обязательно начнут проверять. В том числе – пошлют запрос в райцентр, откуда я якобы родом, и тогда разоблачение неминуемо. Но если держаться подальше от секретности, вряд ли кому-то придет в голову ревизовать меня и мое происхождение.

С сильнейшей внутренней дрожью я, помнится, взял тогда картонный чемоданчик и вышел из конспиративной квартиры на улицы Москвы – впервые как простой советский гражданин. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания – что свидетельствовало о том, что мой маскарад удался. Часом раньше, когда я выглядел как американец, я притягивал на улице сотни любопытствующих взоров. Чтобы испытать себя и почувствовать еще больше уверенности в себе, я подошел к постовому милиционеру и спросил у него, как проехать в строительно-архитектурный институт. Тот козырнул и подробно описал дорогу – ни вид мой, ни говор не вызвали у него ни малейшего подозрения. Мильтон (как на жаргоне тогда нелицеприятно называли советских полицейских) принял меня точно за того, кем я хотел казаться, то есть за юного провинциала, прибывшего в столицу мира и социализма, чтобы поступать в институт. Это сразу наполнило меня эйфорией и придало твердости.

В тот же день я в качестве абитуриента подал документы в строительно-архитектурный институт и получил направление в общежитие. В комнате, кроме меня, оказалось еще трое будущих коллег, и первый месяц я очень тяжело привыкал к тому, что мне приходится делить спальню с другими гражданами; что душевая, туалет, кухня и комната для занятий также общие, рассчитанные на сорок-пятьдесят человек. Кстати, поступить в вуз мне оказалось совсем не просто: уровень знаний моих соперников-абитуриентов был очень высок, несравнимо выше, чем моих американских одноклассников. Если бы не специальные занятия, которыми меня пичкали на русском языке в ходе подготовки, вряд ли я выдержал бы конкурс даже в строительно-архитектурный. Не самый, кстати говоря, в те годы рейтинговый вуз – тогда все стремились в авиационщики, физики-ядерщики, математики, куда путь мне был закрыт из-за тотальной секретности, царившей в этих областях. На пределе проходного балла я все-таки поступил в вуз и получил право жить в общежитии на постоянной основе. Так началось мое многолетнее вживание в советскую действительность.

Никакой связи с центром я не поддерживал. Никаких заданий мне никто, как и обещал мистер Даллес, не давал. Единственное, что от меня требовалось, – это раз в месяц в специально оговоренном месте оставлять кодовый знак. Вертикальная черта – все в порядке. Горизонтальная – нужна помощь, прошу выйти на связь. Латинская буква «вэ», «виктори» – нахожусь на грани провала, прошу о срочной эвакуации. Но я месяц за месяцем аккуратно оставлял на фонарном столбе чернильным карандашом вертикальный след: «Все о’кей».