Апенов: Все-таки медицинский контроль был регулярным. Постоянно брали кровь. Если ее формула менялась, то работника сразу выводили с производства. Формула крови восстанавливалась, и мы снова возвращались на прежнее место. Надо различать внешнее и внутреннее облучение. Если источник снаружи, то это ты на пляже лежишь и на солнышке греешься. И совсем иное, если надышался пылью, если источники попадают в легкие. Наконец, заключительная стадия: плутоний находится внутри тебя, в тканях, в костях. Нанокюри — это слабое излучение, но источник находится внутри организма и «работает» непрерывно. Медики установили сейчас порог — 20 наноКюри. И человека сразу же выводят с «грязного» производства. Раньше норма была 40 наноКюри. Ну а у тех, кто работал на первом этапе, естественно, гораздо больше.

Бородин: До 54-го года по признакам лучевой болезни у нас на комбинате было порядка 10 тысяч человек. В 90-м году — две с половиной тысячи «лучевиков».

… Игорь Васильевич Курчатов сгорел в ядерном пламени в 57 лет. Ефим Павлович Славский прожил 93 года…

Почему не приехал Эйнштейн?

Кому именно принадлежит идея о конференции по теоретической физике в Ленинграде, установить так и не удалось. Вероятнее всего, тому из крупных ученых, кто не принимал участия в «Атомном проекте». Но тем не менее президиум Академии наук СССР, на котором обсуждалась эта идея, посчитал разумным и полезным такую международную конференцию.

Шел 1947 год, а потому все, что в той или иной форме касалось ядерной физики, в обязательном порядке согласовывалось с Л.П. Берией. Именно к нему и поступило письмо из Академии наук о намечавшейся на июнь конференции в Ленинграде.

Руководитель «Атомного проекта» сразу же поручил Первому главному управлению при СМ СССР высказать свою точку зрения. Судя по всему, Берия (а, следовательно, и Сталин) считали политически верным и выигрышным пригласить в Советский Союз Эйнштейна, Оппенгеймера, Лоуренса и других ученых с мировыми именами. Однако что по этому поводу думают наши физики?

История не сохранила данных о том, с кем именно советовался М.Г. Первухин, когда он готовил ответ своему «шефу». Ясно, что в своем письме он излагал «коллективное» мнение. Более того, ему удалось переубедить даже президента АН СССР С.И. Вавилова, и тот изменил свою точку зрения.

В письме Первухина на имя Берии не рекомендовалось проводить такую конференцию, так как:

«1. Наши ученые-теоретики не готовы к тому, чтобы делать открытые, заслуживающие внимания ученых доклады по вопросам ядерной теоретической физики.

Имеющиеся же у них достижения в этой области связаны с секретными работами и доложены быть не могут.

2. Большая часть крупных ученых, указанных в списке, а именно: Эйнштейн, Оппенгеймер, Лоуренс, Кондон и др., вряд ли получит разрешение у своих правительств на выезд в СССР. В случае же приезда некоторых ученых они не смогут сделать доклады по интересующим нас вопросам из-за боязни нарушить закон, изданный в США, о порядке сохранения секретных данных по атомной энергии…»

Казалось бы, ситуация очевидная и аргументы убедительны, но опытный партийный босс М.Г. Первухин прекрасно понимает, что его письмо может не понравится как Берии, так и «Хозяину»: а вдруг у них иная информация?! Как известно, западные ученые могут свободно ездить туда, куда они считают нужным, да и перед СССР еще не был опущен «железный занавес» с той стороны… И в своем письме Первухин делает весьма своеобразное предложение:

«Чтобы способствовать развитию теоретических работ, ведущихся нашими учеными физиками-теоретиками, было бы целесообразно пригласить в разное время в течение сентября-октября месяцев 1947 года некоторых иностранных физиков-теоретиков для прочтения открытых лекций узкому кругу физиков.

Желательно пригласить для указанной цели следующих ученых:

Паули — Швейцария Бор — Дания Дирак — Англия Жолио-Кюри — Франция.