Читаем Атомная бомба полностью

Игорь Васильевич начал было протестовать, мол, никто не имеет права его ограничивать. Однако с Берией у него состоялся серьезный разговор, после которого Курчатов некоторое время строго следовал инструкциям.

Очередная авария на объекте «А» заставила Курчатова и Славского забыть и о дозах, и о распоряжениях Берии…

Радиация действовала на каждого человека по-своему: одним она укорачивала жизнь, иногда сокращала ее до нескольких дней и месяцев, к другим была «благосклоннее».

История комбината «Маяк» свидетельствует: за незнание приходилось расплачиваться очень дорогой ценой. Но иного пути не было — новые технологии рождались из ошибок, и за каждой из них стоит человеческая судьба. Некоторые погибали, но не знали, что от «лучевки» — об этой болезни нельзя было упоминать.

Только спустя полвека «лучевиков» комбината «Маяк» приравняли к «чернобыльцам». Облучение везде остается облучением, дозы дозами. А здесь у некоторых они приближаются к тысяче рентген. Напоминаю: смертельной считается в пределах четырехсот. Но это случается тогда, если рентгены получены сразу, за короткий промежуток времени. Пожарные и операторы в Чернобыле, которые вскоре погибли, именно так «набрали» свою смертельную дозу. А на «Маяке» в самом начале атомной эпопеи люди накапливали по две-три такие дозы, будто каждому из них выпало прожить три жизни.

Мы встретились в музее «Маяка». Было такое ощущение, что они появились из небытия.

Я попросил их представиться.

— Бородин Владимир Алексеевич. На «Маяке» с 1951 года. Был главным прибористом комбината.

— Константинов Владимир Михайлович. С 53 года здесь. Ушел на пенсию с заместителя главного инженера завода 20, то есть плутониевого завода. А до этого был на заводе 235. Это радиохимическое производство.

— Апенов Эдуард Григорьевич. На «Маяке» с 1952 года. На реакторном производстве все время, от первых реакторов.

Три человека, три судьбы. Спрашиваю у них:

— Как вы попали сюда?

Бородин: При распределении в институте мне сказали, что еду в распоряжение Министерства высшего образования. Я учился в Свердловске. Догадывался, что творится в Кыштыме. Меня направили на завод. Я не знал, что именно там делается. Но переступив порог цеха, понял, что нахожусь на радиохимическом производстве. Ну и занялся я ремонтом приборов и средств механизации.

— Боялись?

— Нет. Понимаете, энтузиазм у нас был. Работали с восьми утра и, как правило, до восьми вечера. Все было вновь. По образованию я электрик, но мне приходилось осваивать новую профессию — быть прибористом. Первое время у нас были приборы, предназначенные для обычной химии. И они не очень годились для нас… Жесткое излучение, к примеру, выводило из строя изоляцию. И самое главное — тяжелое очень обслуживание всей техники. Как правило, датчики стояли на аппаратах, где обрабатывались облученные блочки. Понятно, что поля там были огромные. Часто случались аварии. За одну смену мы «имели право» взять пять бэр. Сейчас это годовая норма!.. Половина прибористов через год уходила с завода, точнее — их «выводили в чистую зону», то есть этим людям запрещалось работать с активностью.

— И сколько набирали?

— За год — сто, сто пятьдесят рентген, а некоторые и двести.

— Извините, но в 51-м году уже были случаи облучения со смертельным исходом, вы знали о них?

— Знали. Но мы не думали, что это может коснуться каждого из нас.

Апенов: Мы знали обо всем! Еще в 49-м году в МГУ академик Спицын читал нам химию урана. А брат ректора Несмеянова вел радиохимию. Да и литература была открытая! Тогда много американских книг переводили. Каждому студенту было ясно, что мы имеем дело не с игрушками и что последствия могут быть для человека очень серьезные. Но тем не менее… Диплом мне пришлось делать у академика Фрумкина, и связан он был с газодиффузионным разделением урана. Тогда мы уже знали, что будем работать на радиохимическом заводе, однако конкретных условий не знали. Я имею в виду: какие будут поля, какие ограничения, какие допуски на предприятии. Но как солдаты, призванные в армию, мы понимали, что идем в бой, где могут убить или ранить. Но мы не считали, что обречены на гибель.

И о безопасности думали. Было положено 30 или 50 рентген в год, то легко подсчитать, сколько я должен брать за смену, и не больше! Так зачем я полезу туда, где не нужен и где поля большие?!

— А аварии?