Читаем Атаман полностью

Пантелей медленно повернул голову и, еще не приняв решения, покосился на терпеливо ожидающего его слов отца. Вздохнул, подождал телегу и присел на нее боком. Дед Тимка тут же словно распрямился и, деловито дернув вожжи, заставил Мурома прибавить шаг.

***

Жара спадала медленно. Уже солнце багровым шаром прокатилось по вершинам прибрежных зарослей, лучами пробежало-пропрыгало по листве, просветив ее насквозь до последней прожилки и, даже на какой-то миг показалось, слегка оплавив. Уже стрижи разлетелись по норкам в крутом берегу Лабы, уже стих недолгий вечерний ветер, раскачавший кусты, поблекшие от солнечного жара, а дед Тимка все также поднимал руку с зажатым в нем кнутом и тыльной стороной ладони вытирал капли пота, скапливавшиеся на лбу и шее. Телега неспешно переваливалась по пыльной дороге. Было тихо. Старик подъезжал к дому с разлохмаченными чувствами.

Доставив сына домой и сдав на руки встревоженной и обиженной на него невестке, он вернулся только к первым сумеркам. На душе было тревожно. Дед старался не задумываться о причинах этого состояния — слишком много сегодня событий произошло, но какое из них стало причиной неспокойствия, было понятно и без внутреннего расследования.

Муром легко заскочил на небольшой пригорок перед изгородью, миновал распахнутые Пелагеей ворота и, ускоряя шаг, развернул телегу у конюшни. Призывно заржала в загороде беременная кобыла Милка, заслышав топот копыт друга и предводителя. Муром степенно откликнулся и покачал мордой, погрызывая надоевшие удила. Дед, снимавший в этот момент хомут, непривычно для себя мягко ругнулся:

— Ну, не шали, стой смирно.

Конь послушался и замер напряженно, только косил глазом на приоткрытую дверь конюшни, где хозяйка уже приготовила ему охапку свежескошенной травы и ведро воды. Дед Тимка подождал, пока Муром напьется и хлопнул его по крупу — конь медленно прошагал на ночевку — и закрыл загон. В соседнем стойле, изредка подавая голос, нетерпеливо переступала тяжелая кобыла.

Пелагея толкла в корыте корм для поросят. На вошедшего старика обернулась.

— Отвез что ли?

— Отвез, — он устало присел на лавку у входа.

— Как он?

— Кости молодые, а кожа нарастет.

Пелагея повернулась к корыту и между делом покачала головой:

— Эх, старый, и какая муха тебя укусила?

Дед вздернул голову на тонкой шее и нахмурился.

— Цыц ты. Не начинай уже Пелагея, без тебя тошно. — он снова опустил голову и сник. — Ничего, ему полезно.

На улице что-то звякнуло, в сарае зашелся криком молодой поросенок.

Дед Тимка не сразу поднялся. Подошел к противоположной беленой стене, повесил на железный костыль кнут и склонился к сумрачному окну. Пелагея подхватила корыто и потащила к выходу. Почему-то встревоженно заржал Муром. Она склонила голову, прислушиваясь.

— А ну, стой! — Дед неожиданно отпрянул от окна.

Бабка замерла, непонимающе уставившись на деда:

— Ты чего?

— Тихо. — Дед Тимка резко присел, — ставь корыто, у нас гости.

— Какие гости? — бабка пригнулась и заговорила шепотом.

— Черкесы!

Пелагея закрыла рот ладошкой и выронила корыто. Глухой стук прозвучал, как выстрел.

— Тише ты, — прошипел дед и вороном кинулся к двери, приговаривая, — не зря, значит, сено разворошено было. Эх, забыл проверить…

Забросил тугой крючок на петлю и прижался ухом к двери. Испуганно кудахтали куры, визжал на одной ноте поросенок, кони шарахались от кого-то в конюшне.

— А, может, и правильно, что забыл, шлепнули бы, да и всего делов… Ну, да что теперь думать… Похоже, им пока не до нас. — Он снова присел и на полусогнутых поковылял к сундуку в горнице. — Бабка, давай на чердак, я догоню.

Взобравшись по расшатанной лестнице на пыльный чердак, дед Тимка закрыл за собой потолочную дверцу и аккуратно развернул сверток, который захватил с собой. Из старенького рушника выглянул тусклый ствол берданы.

— Ты чего это, — шепотом вскинулась Пелагея, — воевать что ли собрался?

— А что, сидеть ждать, пока они к нам в избу заберутся, да придавят, как клопов?

Бабка только охнула и молча, словно загипнотизированная, уставилась на оружие.

— Вот и пригодилась, родная, — дед погладил вороненый ствол и высыпал из кармана на разложенный рушник горсть патронов.

***

Хамид собрался жениться. Вечером долго сидели с отцом, подсчитывали и соображали, как собрать калым. Невесту присмотрели в соседнем ауле у Лабы. Всем хороша была девушка: и собой пригожа, и рода достойного. Одно плохо — выкуп за нее просили несусветный. Если продать жеребенка, которым по весне семью осчастливила кобыла Мака, подобрать все семейные средства и даже взять в долг у родственников, набиралось чуть больше половины.

Хамид потянулся к чайнику. Приподнял его, проверив содержимое. Чайник оказался пуст. Он уже вскинул голову, собираясь крикнуть младшую сестренку Лейлу, но отец мягко положил ладонь на руку сыну.

— Не надо, сколько можно сидеть-думать. — Он отпустил руку сына и поднял глаза, — Хочешь-не хочешь, а придется идти в набег.